Спарки и Жанетт не было своих детей, и они удочерили Коррин, когда той было четыре. Похоже, мать Коррин либо много пила, либо сидела на наркотиках во время беременности, так что Коррин с самого начала была не в порядке. В детстве — проблема, во взрослом возрасте — ещё большая проблема. Очень красивая. У меня есть её фотографии. Но через неделю после моего рождения она отдала меня Спарки и ушла. Он больше никогда её не видел. Он заявил о пропаже, но власти не нашли никаких следов. Не нашли и трое частных детективов, которых дедушка нанимал в первые два года после её ухода. Будто она вышла из этого мира — в другой.
Когда тебя растили в приюте, остальные дети были не все из тех, кого бросили на шоссе в трёхдневном возрасте. Кто-то попадал в «Матер Мизерикордие» уже достаточно взрослым, чтобы помнить родителей, которых потерял, — или родителей, которые их мучили и подвели. Одни прятали боль. Другие не могли. Мы были большой семьёй — и в целом счастливой, потому что клариссинки любили нас и потому что мы заботились друг о друге, — но мы знали: наше счастье — это корабль, плывущий по водам, тёмным от скорби.
Я сказал:
— Знать имя матери, видеть её лицо, пусть даже только на фотографиях, — это делает всё куда тяжелее, чем если бы она была неизвестна, полной тайной. Мне жаль, Бриджет. Такой груз — страшная ноша.
— Ну, — пожала она плечами, — это же не так, будто я любила её и потеряла. Я её никогда не знала.
Я и сам часто говорил что-то подобное. Это была защита — чтобы острые чувства не воскресали.
Развернув салфетку и расправив её на коленях, Бриджет сказала:
— Но мне кажется, дедушку это сильно изранило. При всех бедах, что приносила Коррин, он её любил. А незадолго до всего этого он потерял Жанетт — рак.
— Ему так повезло с тобой, — сказал я. — Ты стала для него всем: и разницей, и благословением, — я снова услышал себя и добавил: — Я имею в виду: вдовец с неблагодарной дочерью… ему нужен был кто-то, кто вернёт ему чувство смысла.
В этот момент Спарки вернулся из мужской, а официантка, Дарлин, принесла напитки. Пышнотелая брюнетка лет сорока, с, наверное, тремя фунтами волос, завитыми в роскошную конструкцию и заколотыми на макушке. У Дарлин был шелковистый, дымчатый голос певицы кабаре, телесное присутствие оперной дивы и уверенность тореадора. Спарки она называла «мистер Мужчина», меня — «Хорист» (почему — понятия не имею), а Бриджет переименовала в «Ангела», и я её полностью понимал. Дарлин предостерегла нас от куриного супа. Она посоветовала мини-бургеры с рваной свининой, коул-слоу и жареным луком — с картошкой фри, — и приняла наш заказ.
Когда Дарлин ушла, пообещав вернуться минут через десять, Спарки сказал:
— Ну что, детки, ладите?
— Мне жаль Жанетт и Коррин, — сказал я.
— Ну, — сказал он, — можно сделать неправильный выбор и позволить такой потере разрушить тебя, а можно сделать правильный выбор — и быть благодарным за всё, что было до потери. Скорбь должна поставить тебя на колени, но если ты так и останешься стоять на коленях всю жизнь, ты словно говоришь, что лучше Бога знаешь, как должен быть устроен мир. А ты не знаешь. — Он посмотрел на Бриджет. — Так он метр восемьдесят. Тебя это устраивает?
Она положила руку ему на плечо и нежно сжала его.
— Он в самый раз, дедушка. Вообще-то я боялась, что он окажется ростом с баскетбольную звезду и на нас будут глазеть везде, куда бы мы ни пошли. — Она улыбнулась мне. — Я так понимаю, дедушка сказал тебе, что я два года тебя ждала.
Её глаза были тёплого зелёного цвета карибской воды, и мне казалось, что я уплываю на их взгляде.
— Э-э… ну тогда… а если тот парень в твоём… в твоём предчувствии… если это был не я?
— Это было не видение. Предчувствие. И это ты. Я уверена. Как это мог быть не ты — если учесть, как мы встретились и что мы такое?
— Но мы же не знаем, что мы такое.
— Именно. — Она нахмурилась. — Я уверена, что это ты и что так и должно быть, но, может, ты не уверен.
Спарки не дал мне возможности неловко запороть момент.
— Куинн уверен. Просто ему не слишком везло с девушками, вот и нет уверенности, когда речь о романтике. Дафни Ларкрайз таких, как он, знает. Он довольно похож на Кенни Тэлбота из «Страховки любви».
— Обожаю этого персонажа, — сказала Бриджет.
— Он застенчивый, как Кенни, — сказал Спарки, — не уверен в себе, возможно, слишком скромный себе во вред, но потенциал у него огромный.
— Знаете, я прямо здесь, — сказал я.
— О да, безусловно, — сказала Бриджет. — Вот за это ты мне так и нравишься. Ты всегда прямо здесь, в моменте, никогда не теряешься в себе и не улетаешь куда-то. Сейчас это редкое качество. Мы познакомились только сегодня утром, а у меня чувство, будто я встретила тебя два года назад.
Спарки уловил момент, когда я начал приспосабливаться к высокой странности нашей ситуации, когда моя растерянность стала смягчаться во что-то вроде восхитительного изумления. Он перестал быть болельщиком романтики и превратился в заменителя отца с обычными заботами. Лоб у него сморщился. Серый взгляд стал кремневым.
— Ты понимаешь, Куинн, что никакого брака быть не может, пока мы не поймём, в какую бурную реку угодили, пока не пройдём все пороги, какие придётся пройти, и не выйдем в тихую воду.
Я придал лицу выражение ответственного кавалера, настроенного исключительно по-рыцарски, — что, вообще-то, и было правдой.
— Конечно.
— И до свадьбы никаких шуры-муры.
Бриджет, кажется, забавлялась. Но говорила она с той же искренностью, что палка в глазу:
— Никаких. Как писала Дафни Ларкрайз: «Отсрочка удовольствия ведёт к большему удовлетворению».
— Куинн? — сказал Спарки.
— Да. Да. Я чувствую так же, — и когда он продолжал протыкать меня взглядом, я добавил:
— Помните, меня растили монахини.
— О, помню. Просто чтобы ты не забыл.
Я сказал:
— Такое не забывают, если не хочешь неделю чистить картошку.
И вот тогда явились чудовища.
