не пролив ни капли соуса и не уронив ни одной картофелины фри.
— Приятного вам аппетита, детки. Сейчас вернусь, пополню напитки.
Я думал, что от омерзительной парочки маскировщиков у меня пропал аппетит. Но даже приговорённые в камере смертники съедают сытный ужин перед смертельной инъекцией, отрицая собственную смертность. Человеческая природа такова: мы знаем, что умрём, и всё равно не верим в это; иначе мы бы, наверное, не смогли жить дальше. Когда аромат мини-бургеров заставил рот наполниться слюной, я взял первый из двух маленьких сэндвичей и успел его прикончить к тому времени, как Дарлин вернулась с кофейником Pyrex в одной руке и свежей Cherry Coke в другой. Я заказал ещё одну порцию мини-бургеров — и мои спутники тоже.
Дарлин сияла.
— Мне нравятся люди, которые знают, что такое пожрать по-настоящему. Некоторые приходят сюда: им не надо заправки к салату, им не надо масла к печёной картошке. Им подавай растительный бургер. Да им бы просто сэкономить денег, выйти в поле — и пастись.
Бриджет сказала:
— Мы давно тут не ели. Хосе всё ещё главный на кухне? Кажется, это был Хосе… или Хуан… или, может, просто Джо.
— Хосе раньше был, — сказала Дарлин. — Он был хорош. Но теперь у нас одна из наших — Палома, — и она ещё лучше, чем он. Правда ведь?
— Женщина готовит в придорожной забегаловке! — Бриджет захлопала в ладоши от восторга.
Дарлин сказала:
— Было время, когда я не думала, что доживу до такого, с тем начальством «свой парень», какое тут обычно бывает.
Я не мог понять, с чего Бриджет вообще волнует, кто там шеф-повар, когда в зале — чудовища.
Когда Дарлин оставила нас наедине с едой, я сказал:
— Крикуны, да?
Бриджет сказала:
— Дело не только в разинутой пасти. Первый раз, когда я увидела такого, я вспомнила ту картину — «Крик». Эти существа меня пугают, но мне кажется, в них есть и что-то отчаянное. Если бы из одного когда-нибудь вырвался крик, это был бы вой ненависти — и одновременно самой чёрной безумности, как будто целая психиатрическая больница разом заорала сотнями безумных голосов.
С чувством человека, которого казнят сразу после десерта, я ловил себя на том, что облизываю соус с пальцев, жадно цепляясь за любую крупицу удовольствия, какую можно ещё выжать из мира, — если, конечно, удовольствие вообще измеряется в крупицах.
— Чего они хотят? Что они делают?
Спарки сказал:
— Мы не знаем. Может, и лучше бы не знать, но мы думаем, что неизбежно это выясним. Если только один из них не поймёт, что Бриджет и ты видите их настоящими.
Я перестал облизывать пальцы.
— Это возможно?
— А почему нет?
— И тогда?
— Ничего хорошего. Поэтому мы и должны прикидываться, что ничего не понимаем.
Я подумал об этом. Мне не понравилось об этом думать. У меня почти пропал аппетит — а это уже о многом говорит.
— Кстати, — сказал я, — вы оба были великолепны с этой свадебной болтовнёй. Хотел бы я уметь так гладко врать. И простите, что я сказал «сражён» три раза. Один было бы лучше.
Бриджет сказала:
— Ты справился отлично, Куинн. Но больше никогда не называй меня «милочкой».
— Я сам не верю, что сказал это.
Мы поели молча минуту-другую, и тут я вспомнил:
— Ты сказала, был инцидент с одним из них. Какой инцидент?
Бриджет отложила то, что осталось от её второго мини-бургера, и вытерла пальцы салфеткой — как взрослая. Судя по всему, она видела Крикунов уже достаточно, чтобы вид ещё двух не доводил её до мрачной уверенности, будто вот-вот её разорвут и проглотят — большой ходячий червь с жуткими руками. Я ожидал, что она расскажет подробности упомянутого инцидента. Вместо этого салфетка выпала из её рук; она застыла, словно её мгновенно проморозили, а взгляд уткнулся куда-то вдаль — далёкий, как одна из лун Сатурна.
Хотя Спарки свой мини-бургер не положил, он опустил его ото рта, так и не откусив снова.
— Ой-ой, — сказал он.
Я не спросил: «Ой-ой — что?» Мой мозг и так уже скачал слишком много странных и страшных событий за один день. Да, у меня было бы ещё место, но я не собирался сам запрашивать дополнительные порции жути.
Прошло, может быть, секунд двадцать — и Бриджет отмерла. Лицо у неё оставалось мрачным, но взгляд вернулся с нескольких миллионов миль — к дедушке.
— Они собираются убить много людей.
Я не спрашивал, но Спарки, похоже, решил, что я спросил, и сказал:
— Она про Крикунов.
— Они очень хорошо вооружены, — сказала Бриджет. — Они ждут. Когда наступит пик ужина и ресторан набьётся, они откроют огонь. Это будет бойня.
Мы жили в странное, тёмное время. Массовые убийства происходили всё чаще, и не всегда с оружием. Иногда оружием выбора была бомба, иногда — бутылки с зажигательной смесью, брошенные в переполненную церковь или синагогу. Порой самолёт намеренно врезали в здание, а то и намеренно пускали под откос состав с цистернами — и несколько кварталов города полыхали из-за разлитой нефти. Чаще всего виновные объявляли себя борцами за правое и благородное дело. На протяжении истории целые общества, казавшиеся устойчивыми, рушились, когда самоправедные нарциссы, разожжённые безумными идеологиями, так запугивали большую, здравую часть населения, что вскоре все боялись встать против насилия — и тогда безумие начинало разгоняться. Никто, казалось, не помнил уроков истории — или не хотел их учить. Возможно, мы переживём и эту нынешнюю тьму. Но уже сам факт её существования был доводом в пользу второй порции мини-бургеров с рваной свининой — которую Дарлин как раз принесла к столу, — и, если позволит время, самого богатого десерта в меню, на всякий случай: вдруг он окажется последним.
Бриджет подняла свой второй мини-бургер, который оставила наполовину съеденным, и доела его.
Я сказал:
— Что… у тебя было видение?
Бриджет сказала:
— У меня не бывает видений. Это было предчувствие. Ощущение, впечатление. Но довольно конкретное.
Она отодвинула пустую тарелку и придвинула к себе одну из свежих порций.
— У нас есть время спокойно это съесть, но смыться придётся раньше, чем мы возьмёмся за банановый кремовый пирог.
Пока Спарки снова принялся за еду, я сказал:
— Но…
— Да, милый? — сказала Бриджет.
— Но разве нам не надо вызвать полицию?
