магазином — патронов, наверное, на двадцать. Второй начал отдёргивать полу пальто, чтобы вытащить оружие, — но они опоздали.
Залп в упор, который Бриджет и Спарки обрушили на этих двоих, вызвал в ресторане вспышку паники. Посуда и приборы звенели по полу, падали стулья, люди пронзительно кричали, ныряя под столы или бросаясь к ближайшему выходу. Таков градус нашего странного времени: реакция была мгновенной и всеобщей — словно каждый присутствующий годами ждал именно этого момента.
Оставив в кабинке двух мёртвых «чего-то-там», Бриджет и её дедушка тут же направились к распашным дверям рядом с кухней — и исчезли за ними.
Проходя мимо окровавленной кабинки, я увидел, что эти странные существа больше не колеблются между видом студентиков и червячной безликой сущностью. Почему-то после смерти их тела зафиксировались в человеческом режиме — что было бы крайне неудобно, если бы нас когда-нибудь заставили отвечать в суде за их казнь. Я мог бы усомниться в том, что действительно видел монстров, — но оружие, которое они принесли с собой, и десять-двенадцать запасных магазинов, высыпавшихся из опрокинутой сумки, подтверждали их намерения, а заодно и то, что чудовища, которых мы с Бриджет видели, не были иллюзией.
Я проскочил в распашные двери и увидел, как мои спутники мчатся к дальней части огромной кухни. Персонал смотрел на нас широко раскрытыми глазами — скорее озадаченно, чем испуганно. Кулинарная какофония кухни частично заглушила выстрелы. Работники были в состоянии такого полного… нонплюса — если, конечно, мне не прилетит за то, что я употребил это словечко.
Мы выскочили наружу и понеслись вдоль задней стороны гигантского здания — оно занимало несколько акров. Наверное, Бриджет оставалась столь же лучезарной, как всегда, ничуть не менее сияющей, чем римская богиня Диана. Она и впрямь была гибкой и быстрой — даже если учесть, сколько рваной свинины успела в себя отправить. Но бегать с ней под луной после охоты оказалось куда менее романтично, чем я себе представлял, — и уж точно не мистично.
Я думал, мы никогда не обогнём здание и не доберёмся до парковки без погони, никогда не добежим до Buick, не будучи схваченными охраной стоянки. Я ошибался. Спарки забрал у меня ключи и сказал, что поведёт сам; Бриджет собиралась сесть впереди. Я нырнул на заднее сиденье, захлопнул дверь и лежал, судорожно хватая воздух, поначалу держась ниже окон — на случай, если где-то рядом окажутся ещё Крикуны и откроют по нам огонь.
Когда-то давно.
Мальчик, отец, муравьи
Моим лучшим другом в приюте был Литтон Ормонд — хотя его настоящие имя и фамилию знали только монахини и я, да и я сам узнал их лишь спустя почти год, когда он уже был моим соседом по комнате. Жил он у нас под именем Питер Клавер, которое сёстры выбрали по причинам, понятным им куда лучше, чем мне; Питер Клавер — это святой, который в начале XVII века кормил африканских рабов в Колумбии и отчаянно добивался их освобождения. Литтону, он же Питер, было девять, когда он попал в «Матер Мизерикордие», на год больше, чем мне, и следующие три года он присматривал за мной так, словно был мне старшим братом. Он не был ни сильным, ни крутым, но был стойким и храбрым.
Когда он наконец рассказал мне свою историю — поздней ночью, когда мы оба не могли уснуть, — я смотрел на него с благоговением: он выдержал ужас, который я не мог даже представить себе, не то что пережить. И я знал, что всё это правда, потому что годом раньше это было сенсацией для СМИ.
Корбетт Ормонд, отец Литтона, поднимал руку на жену. В мае того года, когда Литтону исполнилось восемь, его мать, Роксанна, ушла от мужа, подала на развод и переехала к своим родителям — Марку и Лоре Роллинс.
Хотя Корбетт не оспаривал развод, не угрожал жене и даже отдал ей единоличную опеку над сыном, словно это ничего для него не значило, ярость в нём кипела. Вспыльчивый и мстительный, он при этом умел ждать и был хитёр. Полгода он не связывался ни с бывшей женой, ни с сыном, чтобы они почувствовали себя в безопасности. В День благодарения, когда Роксанна, её брат, её сестра и их дети собрались в доме Роллинсов на ежегодный праздничный ужин, Корбетт явился. Он застрелил семерых взрослых и четверых детей, пощадив лишь Литтона.
Вместо того чтобы забрать мальчика с собой, он заставил его стоять в самом центре бойни и сказал:
— Это произошло из-за тебя, Литтон. Когда ты выбрал её, а не меня, ты убил их всех. Теперь живи с этим, мальчик.
Мы знаем это потому, что Корбетт оставил видеозапись — злобную, бессвязную тираду, настолько леденящую, что новостные СМИ достигли новой степени мерзости, наживаясь на том, что упорно называли его «манифестом», хотя это не было манифестом ни в каком смысле — просто безумный бред.
Литтон вызвал полицию.
Поскольку Корбетт оставался беглецом и внушал страх, службе опеки оказалось невозможно пристроить Литтона в какую-либо приёмную семью дольше чем на несколько недель. Несколько месяцев его перебрасывали из дома в дом, пока он не попал в приют — спрятанный под новым именем.
Он рассказал мне свою историю только один раз. По взаимному, негласному соглашению мы больше к этой теме не возвращались. Я помню, каким был его голос, когда он говорил: в нём не было ни страха, ни скорби, ни злости, ни горечи — только приглушённость и благоговение, почти как тот смиренный, утихший тон, которым сёстры говорили о тайнах Страстей Господних или розария.
Я часто ломал голову: почему из всех детей в приюте он доверился только мне. Учитывая то, куда потом повернула моя жизнь, я иногда думаю: не почувствовал ли он, что мне суждено однажды жестоко столкнуться с жестокими душами, которые унесут у нас весь покой и всю надежду.
Некоторые ночи он плакал во сне. Наяву он никогда не плакал — ни о потерянном, ни о том, что увидел. Но во сне из него выжимались слёзы — и жалкие звуки страха и горя.
До того как он стал моим соседом по комнате, у меня был ночник: я думал, что во сне меня кто-то выслеживает, но причинить вред может только в темноте. В тусклом свете я часто пододвигал стул к кровати Литтона, когда его мучили самые тяжёлые кошмары, и сторожил его. Я обнаружил,
