Имени Оскара Хеландера ни одна из более-менее приличных газет также не упомянула. Все сообщали о гибели сорокасемилетнего мужчины. Но не надо было прилагать особых усилий, чтобы выудить из Сети всю недостающую информацию: и о Хеландере, и о его бизнесе.
Раздеваясь, я вытряхивал из кармана рубахи осколки стекла. Собрав их в кучу и выбросив в унитаз, я вышел на веранду полистать местную «Вечерку». Там оказалась фотография мертвой собаки. Тушу прикрыли одеялом – редкий пример уважения к покойнику в современных СМИ.
* * *
Иногда она совсем не понимала свою маму.
Стоило той выпить – одной или с добряком-соседом, – как она снова заводила эту пластинку. Уж она-то проследит, чтобы свершилось правосудие, пусть только полиция найдет и схватит убийцу ее бывшего мужа! Она утверждала, что знает, кто за этим стоит. Когда мама выпивала достаточно, то вспоминала даже ужасное лицо преступника, которое успела разглядеть в окне автомобиля.
И еще одного девочка никак не могла взять в толк: какое отношение имеют «темные ночи» к смерти ее отца и почему с их помощью должно восторжествовать правосудие? Английский она изучала в школе. Мама часто повторяла, что знает людей, которые помогут ей выйти на «темные ночи», и, если полиция будет бездействовать, она непременно с ними свяжется.
Если в бутылке или пивной банке плескалось что-нибудь после того, как мама уходила спать, дочь выливала остатки в раковину.
Мама ни разу этого не заметила.
V
Четверг, утро
Меня разбудил взрыв.
В первое мгновение показалось, что мой дом, ресторан, весь Сольвикен взлетели на воздух. Потребовалось около минуты, чтобы осознать, что это был всего лишь раскат грома.
Похоже, молния ударила совсем близко, может, где-то в гавани, а может, в дерево за домом. Запах стоял, как будто неподалеку работали сварщики. Когда я открыл глаза, окончательно прогнав сон, небо над Сольвикеном, чуть прикрытое легкими облаками, играло всеми цветами радуги. Зрелище, безусловно, прекрасное, но одновременно пугающее.
Дождя не было, и жара не спадала. Я умудрился вспотеть, сидя на свежем воздухе на веранде. Над заливом блеснула зигзагообразная молния. Где-то в отдалении все еще грохотало, глухо и недовольно, но это не шло ни в какое сравнение с ударом, который меня разбудил.
Я захотел узнать, который час, и потянулся за мобильником, но тот оказался разряжен.
В детстве я слышал, как опасна «сухая» гроза. Чем именно, догадаться несложно: без дождя возрастает опасность пожара.
Увидев направляющегося в гавань Боссе-рыбака, я понял, что сейчас чуть больше шести утра. Я не раз слышал от Симона Пендера, что Боссе знает всех и вся в Сольвикене и его окрестностях. Поэтому, поставив мобильник на зарядку, я поспешил ему навстречу.
В то утро на Боссе была широкополая соломенная шляпа и выцветшая, застиранная футболка с непонятным рисунком.
– Разве ты не боишься грозы? – спросил я его.
– Не боюсь, раз уж рыба ее не боится, – отвечал он, выгружая из лодки улов. Боссе носил его в избушку, специально предназначенную для хранения рыбы, и помещал в пластиковые ящики, на лед.
– Как добыча? – поинтересовался я.
– Неважно, как и всегда при таком солнце. Ресторанам нужна моя рыба, но мне нечего им продать: в пятницу я поймал только три камбалы и одного палтуса. Уходить далеко в море я не хочу, да и нет у меня для этого подходящей лодки. Не уверен, что вообще выйду завтра утром: говорят, жара усилится.
Я присел на ступеньку трапа:
– Совсем забыл, ведь в пятницу в гавани намечается праздник. Я видел афиши. Мероприятие организуют «Друзья Сольвикена», так? Ты не знаешь, кто это?
Прошлым летом, когда мы с женщиной по имени Бодиль взяли в привычку по ночам купаться в заливе голыми, я обнаружил в своем почтовом ящике записку от «Друзей Сольвикена» с предупреждениями морального характера на наш счет. Тогда мне так и не удалось выяснить, кто они такие.
– Дачники, – отвечал Боссе. – Стокгольмцы, которые отдыхают здесь каждое лето. Стоит таким унаследовать домик от бабушки с дедушкой – и они уже мнят себя хранителями традиций. Ну или кем-нибудь в этом роде, уж я не знаю.
Среди жителей Сольвикена, как и других прибрежных городков и рыбацких деревушек, давно установилась строгая иерархия. Верхушку ее составляла финансовая и промышленная элита, которая жила в особняках, больших и не очень, унаследованных от местных предков или отвоеванных у родственников. Страсти в «лучших семьях» бушевали еще те. Случалось, супруги подавали друг на друга в суд, если не могли договориться, кому стричь траву на газонах. Ну а подобные тяжбы раскрывают человека не с лучшей стороны.
– Но кто они? – продолжал допытываться я.
– Ну… Квисты, Розенгрены, Бьёркенстамы… или сам не знаешь?
Я так и застыл с разинутым ртом.
– Бьёркенстамы, говоришь? Да разве они в Сольвикене? Я читал в газете про одного Бьёркенстама, так тот живет в Мёлле.
– Это их сын. А родители обосновались в Сольвикене. Разве ты никогда там не был? – Боссе показал в сторону холма за рестораном, густо поросшего лесом. Я покачал головой. – У них там настоящий замок, – шепотом добавил Боссе.
Как же так получилось, что, прожив в Сольвикене два лета, я ни разу не побывал в той стороне?
– Даже площадка для гольфа есть на участке, – продолжал Боссе. – В семь лунок, конечно, тем не менее… Ты не мог не видеть старика Эдварда Бьёркенстама, он частенько разъезжает здесь на своем спортивном автомобиле.
Тут я понял, кого имеет в виду Боссе. Квисты, Розенгрены, Бьёркенстамы – все они одним миром мазаны. И ни один из них ни разу со мной не поздоровался.
Стоило Боссе сказать про спортивный автомобиль, как я сразу вспомнил этого седого старца с крепкими белыми зубами. Он вышагивал по берегу, чинно переставляя длинные ноги и уставив взгляд в небо, как будто в рот ему оттуда должен был свалиться жареный воробей. При этом он постоянно что-то жевал, поэтому не исключено, что иногда воробьи все же падали. Свой автомобиль, маленький «MG» с тарахтящим мотором, он обычно ставил на парковке так, что никому потом было не въехать, не выехать, а сам как ни в чем не бывало шел плескаться. У него еще были белые плавки с таинственной монограммой.
Когда я однажды поздоровался с ним, он мне не ответил, даже не взглянул в мою сторону.
Такова была местная «элита», стоящая на верхней ступеньке иерархии. Далее шли коренные сольвикенцы вроде Боссе-рыбака. Ну а мы с Симоном Пендером и прочие рестораторы были чем-то вроде обслуживающего персонала, перед которыми даже местные кошки задирали нос.
– Фру Бьёркенстам главная в этой банде, – доверительно сообщил Боссе. – Это она организует все праздники в гавани.
– Ее я тоже мог видеть?
Боссе кивнул:
– Она часто здесь гуляет со своим джек-расселом.
– Ну, таких здесь много… – разочарованно протянул я.
Боссе пожал плечами.
– Вивека, – вспомнил он. – Кажется, ее зовут Вивека.
По дороге домой я вспомнил эту женщину с джек-рассел-терьером.
Вернувшись, я устроился на веранде с чашкой кофе и развернул газету.
Первым, что я увидел, была фотография Эммы Дальстрём. Вероятно, вчера ее не успели выложить в Сеть, потому что я не видел ее на сайте газеты вечером. Однако сегодня она красовалась на нижней половине первой полосы.
«Мать и дочь пропали из дому».
На второй странице была фотография незнакомой мне женщины. Но девочка, Эмма Дальстрём, была та самая моя ночная гостья, которая сейчас пряталась у Арне в Андерслёве. Мать и дочь, Оса и Эмма Дальстрём, несколько дней не появлялись дома, после чего их сосед поднял тревогу.
Убедившись, что статья есть и в Сети, я отправил ссылку Арне и Эве Монссон.
– Девочку зовут Эмма, и она вот уже четыре дня как считается пропавшей, – сказал я Арне по телефону. – О ней есть статья в сегодняшней газете. Включи компьютер и кликни на ссылку в моем письме.
