Я вычитывал в рассказах такое, что заставляло сомневаться. Я начал понимать, что больше не могу доверять какой-то части себя. Это просто вопрос времени, а потом… потом…
— Себастьян, думаю, на сегодня с тебя достаточно, — прервала Алисия. — Слишком большое напряжение для психики.
— Пожалуйста, дайте мне договорить, — попросил он. — Только это, и все.
— Что ты понял из газет? — спросила Алисия Агуадо. — Просто расскажи мне.
— Да, да, это было начало, — сказал он. — Изнасилованные сами становятся насильниками. Прочитав это впервые, я подумал, что не может такого быть… чтобы у меня появился тот же лукавый взгляд, с которым дядя Игнасио присаживался ночью ко мне на кровать. Но когда ты один, сомнения порождают еще большие сомнения, и я в самом деле начал думать, что такое могло бы случиться со мной. Что я не смог бы с собой совладать. Я уже знал, что нравлюсь детям и они мне нравятся. Мне нравилось ощущать их невинность. Я любил бывать в их ненадуманном мире. Никаких ужасов прошлого, никаких тревог о будущем, только прекрасное простое настоящее. И все сильнее казалось, что в итоге я могу сделать что-то омерзительное. Я жил в постоянном страхе. И настал день, когда терпеть дальше не было сил, и я просто решил это сделать. Хотя когда время пришло… я не смог, но это не имело значения, мой страх был слишком велик. Я отпустил его, Маноло, и, пока ждал прихода полиции, молился, чтобы меня заперли в камеру и выбросили ключ.
— Но ты не мог этого сделать, — сказала она. — Ты этого не сделал.
— Мой страх говорит мне другое: в конце концов это бы случилось.
— А что ты чувствовал, когда твое намерение могло осуществиться?
— Только отвращение. Я чувствовал, что это было бы чем-то неправильным, неестественным и ужасным.
Фалькон завез Алисию Агуадо на улицу Видрио и поехал домой. Он пошел в кабинет, держа в руках бутылку и стакан со льдом. Вкус виски — то, что надо после такого напряженного дня. Фалькон сидел в кабинете, положив ноги на стол, и вспоминал, каким был всего лишь двенадцать часов назад. Сейчас он не ощущал подавленности и удивлялся этому. Чувствовал себя удивительно собранным, решительным и понимал, что это гнев не дает ему расклеиться. Он хотел вернуть Консуэло и похоронить Игнасио Ортегу.
Вирхилио Гусман приехал ровно в десять. Фалькон пригласил его в кабинет, налил виски. После утренней вспышки, когда Гусман почувствовал, что в управлении пытаются замять дело, Фалькон ожидал, что он будет суров, но тому, казалось, больше хотелось говорить о предстоящем через неделю отпуске на Майорке.
— Где тот журналист-крестоносец, что утром вылетел из моего кабинета? — спросил Фалькон.
— Лекарства действуют, — ответил Гусман. — Я оставил Мадрид главным образом ради того, чтобы жить поспокойней. Вся эта история дурно пахнет, я взбесился, ну и зашкалило давление. Я накачался транквилизаторами и теперь понимаю, жизнь в самом деле довольно приятная штука, если доходит до тебя через фильтр.
— То есть вы больше не занимаетесь расследованием?
— Приказ врачей.
Они посидели молча, пока Фалькон размышлял над правдивостью слов Гусмана.
— Вирхилио, с вами кто-то поговорил?
— Севилья — городок маленький, здесь все друг друга знают, — сказал Гусман. — Газета за это дело не возьмется, если кто-нибудь не осмелится первым открыть рот. Я — нет, мне плевать. И пусть для вас это объясняется действием лекарств. И не давайте мне пить много виски, с лекарствами плохо сочетается.
И тут Фалькон выложил ему все, что не рассказал утром: поместье, принадлежащее Монтесу, трупы в лесу, поджигатели, видеопленка — оригинал и копия наверху. Гусман слушал и все время кивал, как будто соглашаясь с чем-то обыденным и привычным.
— И чего же вы хотите? — спросил Гусман, когда Фалькон закончил.
— Упечь Игнасио Ортегу далеко и очень надолго.
— Вас можно понять. Но, похоже, осуществление вашего желания — довольно трудная задачка.
— Вы, наверное, думаете, что я слишком мелко плаваю и мне следовало бы охотиться на более крупную дичь в государственном аппарате?
— Это пьяная болтовня, — скривился Гусман. — Там у вас нет шансов. Сосредоточьтесь на Ортеге.
— Кажется, он надежно защищен связями.
— А как ослабить защиту и добраться до него?
— Не знаю.
— Да… Вы обучены мыслить в рамках закона, — посетовал Гусман, ставя на стол пустой стакан. — Пойду, пока не слишком поздно.
— Вы мне так и не ответите: с вами поговорили?
— Я не хочу ответственности, — сказал Гусман. — Ответ перед вами, но не я произнес его вслух.
31
Четверг, 1 августа 2002 года
— Скверная ночь? — спросил Рамирес. Он в задумчивости стоял у окна, глядя на автостоянку управления.
— Плохие сны, тяжелая ночь, — сказал Фалькон. — Я лежал без сна и думал, как прищучить русских.
— Рассказывай.
— Я думал, что пойду к Игнасио Ортеге и попрошу пристроить меня на службу к русским. Скажу, что мне понравился вид ста восьмидесяти тысяч, с которыми поймали сеньору Монтес.
— Там было сто восемьдесят тысяч?
— Так сказал Лобо, — ответил Фалькон. — Я случайно вверну Ортеге, что могу стать руководителем отдела по борьбе с преступлениями против несовершеннолетних, пока не найдут подходящую замену Монтесу…
— Для начала — этого никогда не случится, — заметил Рамирес.
— Потом уговорю его назначить встречу с русскими.
— И он тебе поверит?
— Допустим, нет, но встречу все равно назначит. Тогда я выясню, где она будет происходить, и сообщу тебе.
— Не уверен, что эта фантазия дотягивает даже до второсортного кино.
— Встреча состоится где-нибудь в гараже у черта на рогах. Я приду с Ортегой. Мы сядем возле бочки с бензином и будем ждать русских. Послышится звук мотора. Затем войдут Иванов и Зеленов. Мне устроят очень неприятный допрос, в ходе которого станет ясно, что ни единому моему слову не верят. И когда они уже соберутся надо мной посмеяться, дверь гаража распахнется, ворвешься ты и всех перестреляешь.
— Мои дети и то придумали бы что-нибудь получше.
— Возможно, идея со стрельбой не самая умная. Впрочем дверь гаража все равно распахнется. Так всегда бывает. Но ты только наставишь на них пушку. Я всех разоружу. Затем ворота поднимутся, а там — полицейские машины с мигалками. Так тоже всегда бывает. Одна полицейская машина задом въедет в гараж. На русских наденут наручники. Когда их будут сажать в машину, они обернутся и увидят, как мы хлопаем Ортегу по плечу, жмем ему руки. Русские решат, что их подставили. Когда приедем в управление, адвокат уже будет там. Тот самый, с кассеты. Через четыре часа их выпустят. Следующая сцена в доме Ортеги. Игнасио сидит за столом, слушает Хулио Иглесиаса на своей безупречной стереосистеме. Глаза закрыты, посторонний шум, глаза распахиваются… в них ужас. Два беззвучных выстрела. Кровь растекается по белой рубашке, от лица ничего не осталось.
— Зрители начнут пить пиво задолго до финальных титров, — сказал Рамирес.
Заглянула Феррера поздороваться.
— Ну а теперь давай поговорим, — предложил Фалькон.
Рамирес пошел закрывать дверь за Феррерой.
— Ты тоже полицейский, Феррера! — крикнул Фалькон. Рамирес, прищурившись, посмотрел на него. — Закрой за собой дверь.
Они уселись за стол.
— Мы двое — голос опыта, — сказал Фалькон. — А ты, полицейский Феррера, голос морали.
— Дело в моем монашеском прошлом?
— Ты в деле, — сказал Рамирес. — Остальное не важно. Так что заткнись и слушай.
— Думаю, вы уже понимаете, что преступления собираются скрыть, — начал Фалькон. — Причем преступления, совершенные в поместье Монтеса, мешают раскрыть с обеих сторон: и госструктуры, и наше управление. Из-за участия Монтеса управление уязвимо для нападок политиков. Наши руководители боятся, что крупный скандал, затрагивающий известных людей, может подорвать веру общества, а они намерены сохранять достоинство и целостность государственных структур. Мы трое уверены, что события в поместье Монтеса безнравственны, а виновники заслуживают суда и публичного позора. Комиссар Лобо сказал мне, что все произошедшее будет задокументировано, но не гарантировал, что хотя бы часть материалов будет обнародована. Правда, попытался успокоить мое возмущение, заверив, что никто из участников событий в поместье не уйдет безнаказанным. Всем им грозит потеря должностей, положения и состояния.
