Сефана сказала, что я сама виновата в том, что со мной произошло. Но мне не показалось, что она верит в свои собственные слова.
Когда Вадим спросил, как я поранилась, я соврала, что прищемила руку дверью. Фадила стояла рядом с нами и опустила глаза, а потом вышла из комнаты. Если бы у меня был такой отец, мне было бы, наверное, стыдно. И я бы тоже опустила глаза.
На следующий день Вадим подарил мне рисунок. На нем были изображены два человека. Девочка с темными волосами и мужчина, намного выше ее ростом. Девочка лежала на полу, у нее на платье было большое пятно крови. Вадим нарисовал ей слезы на лице. Мужчина стоял рядом с ней и держал в руках палку.
Когда я спросила, что это за человек, Вадим ответил, что это Дьявол.
После истории с письмом Шарандон с женой осмотрели постирочную. Они опустошили мою коробку и обнаружили Батуль. Они обвинили меня в краже, но я им объяснила, что вытащила ее из мусорного ведра. Фадила подтвердила, что выбросила куклу, и они ее мне оставили. Еще они нашли цветной карандаш и несколько исписанных листков, которые забрали. Они так глупы, что даже не подумали посмотреть за стиральной машиной или за сушилкой. Так что у меня все еще есть тетради, ручки и книги. Но сейчас у меня нет сил учиться.
Может быть, позже.
Может быть, никогда.
Через два месяца мне исполнится двенадцать лет.
Отец один раз позвонил. Сефана сказала ему, что я украла у них деньги и сбежала. Что меня ищет полиция и что они надеются, что найдет, и что как бы со мной чего-нибудь не случилось. Что она ему скажет, если появятся какие-нибудь новости.
Я хотела закричать, но Шарандон закрыл мне рот своей ручищей.
Тогда я просто заплакала. И плакала несколько часов. Что же отец думает обо мне. Что сказал обо мне братьям, жене и тете.
Представляю, как он волнуется.
Никогда мне не вернуться домой, никогда не увидеть родных.
Через два месяца будет четыре года, как я здесь. В логове самого Дьявола.
30
Я не видела его по крайней мере год.
Изри изменился, стал еще красивее. Возмужал. Ничего удивительного, ведь ему исполнилось уже восемнадцать. Он высокий, мускулистый, но его лицо по-прежнему сохранило детское выражение.
Он зашел с матерью, остался совсем ненадолго. Но не пожалел нескольких минут и зашел поцеловать меня в щеку. Он спросил, как дела, и увидел, что у меня перевязана рука. Я сказала ему, что со мной так поступил Дьявол. Он нахмурился и ответил, что Дьявола не существует. Тогда я прошептала, что Он живет здесь.
Прежде чем уйти, Изри пообещал мне, что однажды я покину этот дом. Сердце у меня забилось. И думаю, я улыбалась.
Три месяца назад, в мае, мне исполнилось двенадцать лет. Сефана сказала, что фотографироваться не надо. Что моему отцу «уже совершенно наплевать» на меня.
Я снова стала воровать книги. Вернее, брать их на время с полок. Теперь я читаю книги Сефаны и ее мужа. К счастью для меня, у них много романов. Интересно почему, ведь я ни разу не видела их за чтением. Быть может, книги нужны им для красоты, а может, чтобы показать, что они якобы образованные. В общем, не важно.
Иногда мне попадаются захватывающие истории. Иногда они меня смущают, иногда они скучные. Тогда я ставлю книгу на место и беру другую. Это единственная возможность сбежать из постирочной, из этого дома, из моей жизни.
Книги заставляют работать воображение, и я придумываю еще больше историй. Шарандоны считают, что я в кухне или глажу. А на самом деле я далеко. Я выхожу из тела и улетаю, как птица, в далекие страны. Туда, где жизнь – чудесна, мир – лучше, где маленькие девочки спят не у стиральных машин, а в объятиях более или менее прекрасных принцев. Принцев, у которых часто лицо и улыбка Изри.
Вчера вечером, пока дети спали, а я была в постирочной, я услышала, что Сефана с мужем ссорятся. Она обвиняла его в том, что он встречается с другой. Меня бы это не удивило, сволочь он! Он ответил, что у нее есть все, что только может пожелать женщина, и что ей нечего жаловаться. Сефана стояла на своем, и тогда он ее ударил и приказал заткнуться. Сефана спряталась в кухне и долго плакала.
Сефана столько врала моему отцу, что, наверное, сейчас я должна была бы испытать чувство радости. Но мне стало ее жаль. Даже не знаю почему. Может, потому, что теперь Шарандоны стали моей единственной семьей. Или потому, что у меня больше нет мамы, а Сефана могла бы быть мне мамой.
Тогда я вышла из постирочной, чтобы согреть воды. Я приготовила Сефане чаю с мятой и села рядом с ней. Она отерла слезы и посмотрела на меня, ничего не говоря. У нее на лице остались следы ударов, как у меня, когда ее муж меня бьет. Я думаю, что ей стало неприятно, что я увидела ее в таком состоянии. Она медленно выпила свой чай. Потом поднялась и впервые за все время пожелала мне спокойной ночи.
* * *
Тама сидит в гостиной за швейной машинкой. Она должна подшить новые брюки для Эмильена и Адины. Сефана и Фадила валяются на диване. Обе уставились в свои смартфоны, не разговаривают и не смотрят друг на друга. Тама думает, что если бы только она могла посидеть рядом со своей мамой, то не отрываясь смотрела бы на нее, часами бы с ней говорила. Делилась бы с ней своими маленькими тайнами, обнимала бы.
Но Фадила еще не знает, что такое не иметь мамы. Таме же известна эта боль, она выжжена в ней каленым железом.
Тама поглядывает на них. Мать и дочь могут часами сидеть в своих телефонах и вообще с ними не расставаться. Да и Адина и Шарандон тоже.
Тогда Тама понимает, что есть тысячи вариантов рабства.
* * *
Вчера вечером в постирочную пришел Вадим и принес мне кусок хлеба с сыром. Пока я ела, он присел на матрас. Было поздно, и я спросила у него, почему он еще не спит. Он проснулся из-за кошмара.
Ему приснилось, что я умираю с голоду.
Он хотел спать со мной, но я сказала ему идти к себе в комнату, пока его не нашли родители и не рассердились. Тогда он ушел, но сначала поцеловал меня в щеку.
Должна признаться, что спала я хорошо. С едой в желудке и с радостью в сердце.
Утром, убирая комнату девочек, под кроватью у Фадилы я нашла маленький блокнот. Я знаю, что не следовало так делать, но я его полистала и поняла, что это ее дневник. Я присела на кровать, чтобы немного почитать. И прочитала, что Фадила спит со своим парнем. И покраснела.
Она такая юная, но главное, они не женаты! На родине ее родня за такое выставила бы ее на улицу! Она бы всех своих опозорила! А тут ей, наверное, ничего особенного не грозит, разве что родители выйдут из себя.
Я положила дневник туда, где нашла, и закончила уборку. И пока я убирала у Эмильена, я сказала себе, что буду делать, как Фадила. Как Клим из книги Труайя. Буду записывать то, что у меня в душе, буду чернить бумагу чернилами своей жизни.
Несмотря на то что в моей жизни происходит что угодно, кроме чего-то интересного.
* * *
Вечером, пока все спят, я открываю последнюю чистую тетрадку и беру почти уже исписанную ручку. Вывожу дату, а потом задумываюсь.
С чего начать? Что сказать? И главное – кому?
В конце концов мне не удается собраться с мыслями, и я бросаю начатое. Может быть, в другой раз.
Я ложусь на матрас и смотрю на Батуль, которая сидит на коробке. Теперь, раз Шарандоны ее обнаружили, ее можно не прятать. Она сидит рядом с лампой.
После того как Шарандон вбил мне в руку гвоздь, других наказаний не последовало, так, несколько пощечин.
Но пощечины – это ерунда.
Надо сказать, что я себя вела хорошо, вопросов больше не задавала, была вежливой.
Ниже травы тише воды.
А страшно все равно. Потому что я что-то в себе чувствую. Какой-то яд, он дремлет в моих жилах. То, что я чувствую по отношению к Шарандону, моя ярость, – это яд, который медленно распространяется у меня в голове, в теле. И иногда мне ужасно хочется, чтобы этот яд выплеснулся наружу.
