пожатие ладони, но мыслями — где-то далеко.
Примерно через час мне становится легче. Достаточно, чтобы подняться наверх, в спальню.
Он помогает раздеться. Укрывает. Придвигает стул к изголовью и садится — словно отец у постели заболевшего ребёнка.
— Я хотел ещё раз сказать, что мне жаль. За всё, — произносит он тихо. — Я не имел права на тебя кричать. Тем более хватать. Просто навалилось разом… Знаю, это не оправдание, но…
Фраза обрывается. Он только опускает взгляд.
Я бы кивнула, не отзывайся каждое движение такой болью.
— Ладно, — говорю вместо этого.
— Тогда спокойной ночи.
Собирается встать — но я уже вцепилась в его руку.
— Не уходи. Пожалуйста.
На его лице — чистое недоверие.
— Ты хочешь, чтобы я остался?
Да. Нет. Я просто не хочу засыпать одна. Не хочу, чтобы подсознание перехватило управление и потащило к окну — или к чему-нибудь столь же безумному.
— Останься, — шепчу я.
Он долго смотрит. Кончиками пальцев осторожно касается припухлости на правом виске.
— Ты знаешь, как я этого хочу. Но эти качели должны когда-нибудь остановиться, Джо. Я больше не выдерживаю.
— Хорошо. — Пытаюсь улыбнуться. — Там, в сундуке, одеяло, и…
— Я знаю, где наши вещи, — мягко перебивает он.
Пять минут спустя он лежит рядом. На расстоянии, достаточном, чтобы даже случайно до меня не дотронуться.
Среди ночи, ненадолго вынырнув из забытья, я чувствую его руку у себя на талии. Слышу ровное дыхание за спиной. Несколько мучительных секунд надеюсь, что в голове отыщется хотя бы одно воспоминание о нём.
Ничего. Ни проблеска.
Наутро мне лучше — во всех смыслах. Боль утихла, а вместе с ней и страх потерять власть над собственными поступками.
Едва заметив, что я проснулась, Эрик встаёт.
— Сделаю нам завтрак.
Уходит в ванную; вскоре за стеной шумит вода. Я невольно сжимаюсь — но полотенца убраны, вытяжка свободна.
Минут через десять — шаги вниз по лестнице. Выбираюсь из постели.
Собственное отражение в зеркале — удар под дых. Правая половина лица почти не отекла, зато вся сине-багровая, от лба до скулы. При малейшем прикосновении вздрагиваю. Тонкие струйки из душевой лейки впиваются в кожу, точно иголки.
Замазать тональным? Нет. Не пока не нужно выходить к людям, которые станут задавать вопросы без ответов. Упала с лестницы. Классика избиваемых жён.
Волосы зачешу на лицо — чтобы Эрик не видел ежеминутное напоминание о моём безумии.
Снизу тянет кофейным ароматом, и я вдруг обнаруживаю, что голодна. Хорошее чувство. Нормальное.
— Садись, — говорит Эрик, махнув лопаткой в сторону накрытого стола. — Яичница с ветчиной. Апельсиновый сок?
Моя любимая чашка — молочная пенка едва не переваливает через край. Ветчина, сырная тарелка — всё как я люблю. Он и вправду меня знает? По-настоящему?
Тарелки только встали на стол — звонок в дверь. Сердце пускается вскачь. Господи, неужели теперь любой звук выбивает меня из равновесия?
— Наверное, почтальон, — вздыхает Эрик. — Кто бы ни был — спроважу. Начинай, остынет.
Киваю, подношу вилку ко рту — и опускаю, стоит ему выйти.
А вдруг это снова тот психиатр?
— Доброе утро! — Женский голос, звонкий, напористый. — Знаю, знаю, неожиданно, но решила заглянуть — проведать. Принесла булочки. И круассаны!
Тишина — несколько секунд, прежде чем Эрик отвечает.
— Послушай, мне казалось, я выразился ясно.
— Ну выразился. Что у вас всё скверно — трудно было не расслышать. Вот поэтому…
Стук каблуков по плитке прихожей.
— О, как вкусно пахнет!
Она уже на пороге кухни. Тёмные кудри, короткая юбка, высокие каблуки и почти агрессивная жизнерадостность. Ослепительная улыбка; она идёт прямо ко мне и протягивает руку.
— Вы, наверное, Джоанна? Давайте сразу на «ты» — идёт? В Австралии вы не заморачиваетесь с формальностями. Рада наконец познакомиться!
Позволяю ей пожать мне руку, оглушённая натиском. Замечаю, как её взгляд цепляется за правую сторону моего лица — и тут же, воровато, скользит прочь.
Следом появляется Эрик, булочки в руке.
— Джо, это Надин.
Произносит имя так, будто оно должно мне что-то сказать. Мой пустой взгляд даёт понять, что нет.
— Моя коллега. И…
— И когда-то мы были вместе, — подхватывает Надин. — Но ты наверняка в курсе.
Оборачивается к нему через плечо.
— Нальёшь мне кофе? Было бы чудесно.
По его лицу видно: он выставил бы её прямо сейчас, но не хочет устраивать сцену, как вчера с Бартшем.
— Молоко? Сахар?
Её улыбка делается глубже.
— Ты же знаешь, какой я люблю.
Звучит так, словно речь вовсе не о кофе.
Не затмевай мои беды всё прочее, я бы задумалась о контрасте между нами. Надин постаралась: безупречный макияж, блузка и юбка по фигуре, словно влитые. Многовато стараний — субботним утром завезти другу булочки.
Обо мне такого не скажешь. Застиранная футболка, вытянутые штаны, синяки в пол-лица. Будто Эрик подобрал меня на обочине.
И мне плевать — обнаруживаю с мрачноватым весельем. Важно одно: я могу смотреть на дверной косяк без желания расшибить об него голову.
Эрик ставит перед Надин чашку — слишком резко; кофе плещется через край. Мы все трое делаем вид, что не заметили.
— Как хорошо, что вы помирились, — щебечет Надин, лучась мне в лицо. — Эрик терпеть не может ссориться.
Пригубливает кофе — чёрный, как её волосы.
— Я, правда, переживала. Вчера он звучал так отчаянно…
— Надин! — Одно слово, но в нём и предупреждение, и неприязнь.
— Что? — Поворачивается к нему, закидывая ногу на ногу. — Это правда. Не просто же так ты позвонил.
Он ей звонил? Обсуждал меня с чужой женщиной? Рассказывал про мои припадки?
Стискиваю зубы, отвожу глаза — и тут же одёргиваю себя. Глупо. Какое мне дело, что думает его бывшая. Ему нужно было выговориться. Будто мне это чувство незнакомо.
Поднимаю взгляд. Эрик молча качает головой. Виновато.
— Мне бы хотелось, чтобы ты ушла, — говорит он, обращаясь к Надин. — Спасибо за булочки. Но нам лучше вдвоём.
Она кивает. Улыбается. Пытается выглядеть понимающей.
— Можно хотя бы допить кофе?
— Раз уж налит.
Когда она снова поднимает на него глаза, в них настоящая обида.
— Вчера ты разговаривал совсем иначе. Впрочем, понимаю, почему моё присутствие тебе сейчас неловко.
И откровенно, в упор разглядывает правую половину моего лица.
Я едва удерживаю усмешку.
—
