ком белой ткани; она вытащила его и отложила в сторону.
— Огнезащита.
Дренажный насос сняли, приямок расширили. Стенки были выложены огнеупорным кирпичом на растворе.
Она направила луч фонарика в тайник, и внизу обозначились три дорожные сумки.
Я опустился на колени, сунул руку в отверстие и вытащил один из больших брезентовых мешков. Он был очень тяжёлый.
Бриджет расстегнула молнию на сумке и достала туго скрученные рулоны банкнот.
— Купюры по сто и по двадцать. Не меньше трёхсот тысяч долларов.
— Наркоденьги, — сказал я. — Грязные деньги.
— Значит, мы их украдём и сделаем на них добро. Твои монахини одобрили бы.
— Я не уверен. Почему они здесь? Зачем столько наличных — и сразу три сумки?
— Эти банды зарабатывают сотни миллионов в год. Может, какие-то банки в третьем мире им и доступны, но они по-настоящему не доверяют ни одному учреждению, которое согласится с ними работать. К тому же это бизнес на наличных, и им приходится прятать большие суммы тут, там и повсюду.
— Откуда ты это знаешь?
— От деда. Одно из того, чем он занимался, — охотился за такими уродами. Это было ещё тогда, когда таким, как он, позволяли наводить порядок, и политики с тёмной стороны не лезли под руку.
— Ты назвала это место «Ноттингемом». Почему?
— Робин Гуд действовал из Шервудского леса — а тот был в графстве Ноттингем.
— Воровал у богатых, чтобы отдавать бедным.
— Это современная версия. Он воровал у коррумпированных властей Ноттингема. В XII веке банков, какими мы их знаем, не было. Правители графства держали добычу в тайных комнатах, спрятанных погребах под картошку и тому подобном.
— Значит, тайник — это Ноттингем. А когда нужны деньги, психический магнетизм приводит тебя к нему.
Она ухмыльнулась.
— Круто, да? Теперь мы можем купить машину.
— А бедным ты что-нибудь отдашь?
— Увидишь.
Я вспомнил монету, которую нашёл на кухне давно заброшенного ресторана. Она стоила сорок тысяч. Сущая мелочь.
Она вернула рулоны купюр в сумку и застегнула её.
— Понесёшь за меня?
— А две другие ты оставляешь?
— Уроды скоро вернутся. У нас кончается время.
Я встревожился и сказал:
— Почему ты сразу не сказала?
— Я только что сказала.
Она быстро поднялась по лестнице, и я шёл за ней вплотную — прочь от вони, что внизу лежала, как тяжёлый туман. Когда мы вышли в коридор первого этажа, немецкая овчарка зарычала и оскалила зубы, которым позавидовал бы вампир.
| 15 |
Напрягшись всем телом, хвост опущен низко, голова поднята и подана вперёд, уши прижаты, глаза вспыхивают жёлтым в луче фонарика — овчарка явно была не из той же профессии, что Лэсси. Если бы Тимми свалился в колодец, этому парню было бы плевать; а если бы спасатели всё-таки явились доставать мальчишку, им бы стоило надеть кевларовые накладки на задницу.
Когда овчарка зарычала ещё громче, Бриджет сказала ей:
— Кто это у нас сегодня встал не с той стороны собачьей лежанки, а? Нам некогда терпеть твои глупости, мистер Крутой Парень.
Она протянула руку, и пёс щёлкнул зубами — до того близко, что ещё дюйм, и он бы отхватил ей пару пальцев, — но она руки не отдёрнула.
— Понюхай мою руку, пёсик. Давай. Хватит выделываться — понюхай, кто я такая. Если я пахну не дружелюбнее, чем идиоты, которые тебя дрессировали, тогда можешь изображать оборотня и вцепляться мне в горло. Давай, нюхай, нюхай.
Пёс отступил на два шага и наклонил голову.
— Ему здесь не нравится, — сказала Бриджет.
Овчарка работала воздухом множеством мышц в носу. В зависимости от породы, собачье обоняние в десять тысяч — а то и в сто тысяч — раз сильнее человеческого. Носом пёс получает куда больше данных, чем человек получает всеми пятью чувствами, вместе взятыми.
— Его слишком часто оставляют одного, — сказала Бриджет, — и он скучает, иногда даже впадает в тоску.
В приюте у нас был золотистый ретривер по кличке Рафаэль. Мы прятали франкфуртскую сосиску где-нибудь в дальнем углу второго этажа того большого здания, ставили Рафаэля на первом и говорили: «Найди сосиску». Он всегда находил добычу меньше чем за три минуты, а за ним неслась гурьба ребят. Его лучший результат — минута двенадцать секунд.
Бриджет опустилась на одно колено и сделала жест «иди сюда» — в ответ пёс зарычал ещё яростнее.
— Ой, буга-буга-буга тебе в ответ, какой же ты страшный здоровяк.
Я сказал себе, что когда немецкая овчарка разорвёт её в клочья, я буду рядом во время долгой госпитализации и бесчисленных операций, всегда буду у её постели и буду утешать её, что её соберут обратно как новенькую, — и ни разу, ни словом, ни выражением лица, не выдам, насколько она стала похожа на призрака оперы.
— С ним никто не играет, его никто не тискает, — сказала она. — Он одинок. Не уверена, но, кажется, они зовут его Гитлером.
Когда она произнесла это имя, уши пса насторожились, и он перестал рычать.
— Это ужасно неправильно, — сказала она Гитлеру. — Ты не должен жить с таким чудовищным именем. Это очень глупые, злобные люди.
Я напомнил ей:
— И они скоро вернутся. Глупые, злобные и жестокие.
— Да, но у нас здесь есть работа.
— Какая работа?
— Реабилитировать Гитлера. — Она протянула к нему обе руки, делая для него задачу проще: так он мог бы откусить сразу все пальцы, а не только пять. — Я буду звать тебя Уинстоном — в честь великолепного мистера Черчилля, полной противоположности мерзкому старому Адольфу. — Она снова сделала жест подзывания — на этот раз обеими руками. — Тебе нравится твоё новое имя, Уинстон?
Пёс расслабился: лёг на пол, голову держит поднятой, смотрит на неё, но уже с другим выражением. Он издал тихий, жалобно-мяукающий звук — будто в знак покорности.
Бриджет придвинулась ближе, по-прежнему предлагая ему руки.
Уинстон лизнул ей пальцы. Хвост заходил из стороны в сторону, сметая пыль с деревянного пола.
Вспомнив, что рассказывал мне Спарки, я спросил:
— Это у тебя с детства?
Почесав пса под подбородком, потом за ушами, она сказала:
— Сначала я не была так уверена в себе, как потом… как сейчас. Лучше выключи в подвале свет и закрой дверь.
Я сделал, как она сказала,
