и у нас остался только тонкий луч карманного фонарика. Картина — женщина на коленях и лежащий пёс — казалась не настоящей, а нарисованной: живописная сцена мягкого света и ещё более мягкой тени, фрагмент невидимого, гораздо более крупного аллегорического полотна, где каждый цвет, каждый мазок и каждая фактура несут смысл, недоступный моему пониманию. Сияющая женщина и обожающий её пёс принадлежали одному миру; а в темноте за ними — я принадлежал другому. Бриджет была трансцендентна — как и овчарка, которую она вырвала из злобы и вернула к невинности; и я знал, что кем бы я ни был, я меньше её. В этом признании правды не было ни зависти, ни раздражения, ни печали. Я был счастлив идти рядом с ней по этому загадочному пути — счастливее, чем когда-либо прежде, — потому что чувствовал: пусть я и в её тени, я всё же движусь к тому свету, по которому тосковал всю жизнь.
Когда Бриджет поднялась на ноги, Уинстон поднялся вместе с ней. Говоря о её контакте с животными, она сказала:
— Уверенность пришла вместе с тигром, а потом — с медведем.
Я спросил:
— Каким медведем?
Взрыв громкого мужского смеха подсказал, что к дому подходят как минимум двое подвыпивших.
Бриджет сказала:
— Через заднюю дверь, — и Уинстон повёл нас.
Я, таща дорожную сумку, набитую деньгами, поспешил за ними.
На кухне Бриджет схватила квадратик синей клейкой ленты, который держал вместе осколки стекла. Она выключила фонарик, следуя за псом на крыльцо.
Пьяный хохот становился громче: мужчины входили через переднюю дверь. Я прикрыл за собой заднюю, надеясь, что, зайдя на кухню, они не сразу заметят пустую раму.
В окнах вспыхивал свет, пока мы втроём торопливо огибали дом; впереди, ликуя, мчался Уинстон. Я замыкал — настолько привычная для меня позиция, что я никак не мог бы убедительно заявить, будто среди моих предков был зоркоглазый индейский разведчик.
Прошло меньше минуты после того, как мы выбрались из дома, — и мы уже катили. Спарки — за рулём Buick. Бриджет — впереди. Уинстон — на заднем сиденье со мной. Пёс улыбался и тяжело дышал, высунув язык. Сумка, полная наличных, лежала на полу у меня под ногами.
Я спросил:
— Это Крикуны?
Бриджет переспросила:
— Кто?
— MS-13 и прочие наркобанды вроде них.
— Может быть. Но скорее всего нет, — сказала она.
Спарки сказал:
— Настоящих людей, которым хочется срубить денег, развращая других наркотой, хватает. Червеголовые такими делами не заморачиваются. Похоже, у них какая-то своя, особая повестка.
— Какая повестка? — спросил я.
— Мы ещё до конца не разобрались, — сказала Бриджет.
Спарки спросил:
— А кто у нас новый член команды?
Бриджет сказала:
— Они звали его Гитлером, а я зову его Уинстоном.
Будто подтверждая, что он осознаёт смену имени, Уинстон взвыл — вой поднялся от баса к сопрано.
Я сказал:
— Это боевой пёс.
Уинстон прижался ко мне и лизнул в шею.
Я сказал:
— Он может убивать одним дыханием.
— Эти уроды за ним не ухаживали, — сказала Бриджет. — Мы, как только сможем, свозим его к ветеринару: искупаем, почистим зубы, проверим прививки — чтобы всё было как надо.
Я напомнил:
— Мы вообще-то спасаемся бегством, потому что нам грозит смерть.
— Это не значит, что мы не будем мыться и чистить зубы, Куинн.
— То есть ты его оставляешь?
Она обернулась ко мне и улыбнулась.
— А тебя я ведь оставляю, правда?
| 16 |
Мотель тянул всего на одну звезду, но номера там были столь же чистыми, сколь и потёртыми. Нашлись три соседних номера, один за другим. Это было из тех мест, где при оплате наличными вперёд у тебя даже не попросят удостоверение личности. Да что там: клерк на ресепшене был настолько не любопытен, что, наверное, взял бы деньги и выдал ключ, даже если бы ты явился с окровавленными руками и кинжалом в зубах.
Мы собрались в среднем номере — там, где должна была ночевать Бриджет. Вывалили на кровать дорожную сумку. Мы втроём уселись считать деньги, а новейший из наших беглецов тем временем умял две банки гурманского собачьего корма, купленного по дороге в супермаркете.
Уинстона, похоже, ничуть не смущало, что ест он из мягкой пластиковой миски — дешёвого аналога Tupperware, тоже купленного там же. Он то и дело поднимал голову от еды с выражением искреннего изумления, словно говорил: Если тут такая вкуснота, какого чёрта они кормили меня дешёвым кормом с глазами?
Когда я насчитал тридцать пять тысяч, а Бриджет — сорок, она сдвинула наши кучки и переложила деньги в другой пластиковый контейнер с крышкой.
— Дед досчитает сам. А мы с тобой поедем искать машину.
— Десять минут одиннадцатого, — сказал я. — Кто продаёт машину в такое время ночи?
— Сейчас узнаем, милый.
— До утра не подождёт?
— Нет. Buick уже засвечен. Надо от него избавиться.
— Развлекайтесь, детишки, — сказал Спарки.
Уинстон запрыгнул на кровать — возможно, чтобы помочь нам с подсчётом.
— Похоже, ты перевоспитала Уинстона, но где-то в глубине он всё равно тот самый боевой пёс, каким был. Ты правда собираешься оставлять своего деда с ним наедине?
— Дед ему ничего не сделает, — сказала она, выводя меня к Buick.
Мотель был забит, и вывеску у него погасили. Над нами раскинулось бесконечное море тьмы, и несчётные звёзды светились, как огни фарватера. Из-за сухого климата в Тусоне редко бывает сплошная облачность — здесь больше солнечных часов, чем почти в любом другом городе страны, — и ночное небо дарит зрелище вечности.
Бриджет вела машину потому, что её психический магнетизм был развит лучше моего, и потому, что она куда увереннее меня была в том, что мы сумеем найти человека, готового продать нам автомобиль в такой час.
— Уверенность, — сказала она, — повышает эффективность и точность магнетизма.
— А что ты была уверена найти тогда, когда вместо этого нашла бомбовую мастерскую?
— Не язви, Куинн.
— Нет, мне правда интересно.
Мы катили по бульвару, свернули на улицу потише, потом нырнули в переулок.
— В прошлом году мы ездили на машине в Остин, — сказала Бриджет. — У деда был старый приятель, с которым он потерял связь. Гарри Писмейкер. Ходили слухи, что Гарри перебрался в окрестности Остина, но
