Они уходили далеко, в странные земли, пока не находили Святой Грааль, или Ковчег Завета, или что там ещё, — а потом возвращались домой и несколько лет спокойно пили мёд, ели жареную ляжку дикого кабана и соревновались в метании копья.
— Мы стражи, — сказал Спарки.
— Ну, может быть, — сказал я. — А может, и нет. Поживём — увидим.
Наконец мы оказались в эклектичном квартале: безликие штукатуренные домики стояли бок о бок с очаровательными бунгало в стиле крафтсман, а через улицу маячили безвкусные издевательства над модерном средних веков. Бриджет почти остановилась. Мы медленно катились мимо тёмного дома, и она, глядя поверх меня в окно со стороны пассажира, уставилась на него так, будто этот дом должен был стоять на холме над мотелем Бейтса.
— Это Ноттингем, — сказала она загадочно.
— На Ноттингем не похоже, — сказал Спарки.
— Притяжение сильное.
— А что такое Ноттингем? — спросил я.
— Увидишь, — сказала она и прижалась к бордюру, припарковавшись через два дома от заинтересовавшего её жилища. — Мы с тобой пойдём внутрь вместе. Дедушка будет водителем на отходе, если понадобится. За рулём он маньяк, когда надо.
— Утешает. От кого нам может понадобиться уходить?
— От тех, кто, если поймает тебя на чужой территории, отпилит тебе ноги сабельной пилой и обоссут тебя, пока ты истекаешь кровью.
— У меня нет опыта общения с такими людьми, — сказал я. — Не думаю, что я вам сильно пригожусь.
— Глупости, Куинн. У тебя есть всё, что нужно, и я это знала — все эти два года, пока ждала, когда ты наконец появишься. Ты — то, что надо. И вообще, у меня такое чувство, что дома сейчас никого нет.
— А твоё чувство в таких вещах надёжно, как предчувствия?
— Ох, чёрта с два. Это скорее догадка.
Buick был настолько старым, что спереди у него стояла цельная лавка-сиденье. Между нами торчала её сумочка. Бриджет достала из неё пистолет, который заряжала раньше, пока мы говорили о тиграх, персиках и укачивании в машине.
— Мне тоже нужен пистолет? — спросил я.
— Ты умеешь им пользоваться?
— Не особо.
— Тогда пистолета тебе не будет, пока дедушка не научит.
— Лучше бы поскорее, — сказал Спарки. — Не хотелось бы видеть, как ему сносит голову — а это наверняка случится, если мы не снарядим парня как следует.
— Я не люблю ножи, — сказал я. — Они слишком… личные. Что у меня будет, если не будет пистолета?
— Твои мозги, — сказала она. — И этого хватит, когда у тебя есть ещё и я. — Она вынула из сумочки рулон синей малярной ленты.
— Это зачем?
Она улыбнулась и легонько ущипнула меня за щёку:
— Ты у нас вопросная мартышка, да, милый? Пойдём. — Она выбралась из-за руля, и дедушка пересел на её место, пока она обходила Buick сзади.
Будучи почти уверен, что мы не собираемся заниматься чем-то столь банальным, как красить комнату в целевом доме, я вышел, закрыл дверь и встретил её на тротуаре.
Вечер был тих, если не считать музыки, доносившейся из дома напротив. Вместо какой-нибудь мрачной разновидности оглушающего шума, которым нынче нарциссы пытают соседей, ночь была благословлена Моцартом, K. 488. Этот концерт я знал, потому что сестра Тереза была моцартоманкой, и это было её любимое произведение; она часто ставила его, пока мы изучали муравьёв и всякое такое. Летучие мыши бесшумно чертили над нами дуги, ловя в воздухе ничего не подозревающих насекомых; чёрные, припудренные лунным светом горы тянулись к звёздам, и эта музыка, казалось, просачивалась в пустынную тьму — словно из другого, лучшего мира.
Пока мы с Бриджет шли к дому, который её заинтересовал, — где, возможно, уже поджидали фетишисты ступней с сабельной пилой, — поднялся лёгкий ветерок. Над головой шептались пальмовые листья, когда мы подошли к парадной двери.
— Если я ошибаюсь и кто-то всё-таки дома, — сказала она, нажимая кнопку звонка, — мы просто скажем, что думали, что здесь живут Билл и Мэри Торгенвальд. Нам дали неверный адрес.
— Почему Торгенвальд?
— Звучит правдоподобнее, чем Смит.
— Эрик и Инга к Торгенвальдам подошли бы лучше, чем Билл и Мэри.
— Мои воображаемые друзья, — сказала она, — дети детей шведских иммигрантов, так что они уже в третьем поколении и полностью американизировались.
После того как она трижды позвонила и не получила ответа, она повела меня к задней части дома. Двор был отгорожен штукатуренными стенами и высокими кипарисами. В лунном свете трава казалась мёртвой и примятой, как ковёр.
Задняя дверь была на петлях слева и имела четыре стеклянные филёнки. Бриджет оторвала от рулона полоски синей ленты и начала заклеивать нижнее правое стекло.
— Ты собираешься разбить стекло, — тихо сказал я.
— Как можно тише, — прошептала она. — Билл и Мэри не обидятся.
— А если сигнализация?
— Не будет. Сигнализация означала бы, что тут есть что-то стоящее. Это последнее, что эти люди хотят внушить окружающим. Дом в плохом состоянии, помойка. Обычный вор не видит смысла связываться.
— Мы не обычные воры.
— Определённо не обычные.
Когда стекло было полностью заклеено, она начала бить по нему рукоятью пистолета — глухо, почти беззвучно. Треск едва слышался. Когда она надавила на ленту, растрескавшаяся филёнка выпала из рамы внутрь комнаты мягким стуком — не тем звуком, который ты связываешь с разбитым стеклом, если ты сосед.
Она просунула руку в проём, нащупала вертушку засова — и нашла. Я последовал за ней внутрь, продолжая криминальный марафон, немыслимый для мальчика из «Матер Мизерикордие».
Достав из кармана куртки мини-фонарик и прикрыв ладонью линзу, она повела лучом по кухне. Судя по грязному виниловому полу, переполненному мусорному ведру, засохшим на посуде коркам и открытой коробке пиццы, где лежали два заплесневелых куска, тот, кто жил здесь, не интересовался уборкой и не боялся болезней.
— Что это за кислый запах? — спросил я.
— Застарелая вонь марихуаны. Кто-то тут много курит травку.
Холодильник был забит разными сырами, мясной нарезкой и как минимум сорока бутылками Corona. В маленькой миске лежали четыре глазных яблока.
Мы молча уставились на глаза, и потом я сказал:
— Не думаю, что это настоящие глаза. Думаю, это… ну, одна из тех мерзких конфет, которые нравятся детям. Если бы это были
