высокомерием, думаем, будто способны строить вечные города, останавливать старение, контролировать климат и создавать утопию под дулом пистолета. Раньше я верил: именно подсознательное признание нашей истинной беспомощности перед космическими силами и объясняет безумную жажду власти, которая превращает стольких в убийц, насильников, воров и бесноватых идеологов. Для людей этого типа мелочная власть дарит иллюзию величия и питает даже глупую надежду на земное бессмертие.
Однако теперь, когда я знал, что в мире есть чудовища с дьявольскими намерениями, я задавался вопросом: какой процент человеческих страданий мы производим сами, а сколько — работа молчаливых Крикунов. С незапамятных времён легенды и верования включали демонов и прочих зловредных духов; может быть, отвергая прошлое в нашей постмодернистской гордыне, мы отбросили больше мудрости, чем невежества. Если завистливое человечество стремится к богоподобной власти и падает из благодати, то, возможно, когда-то и некая раса до нас поступила так же; возможно, мы делим этот сломанный мир с хищниками, которые прежде были существами света и надежды, но превратили себя в тварей, поклоняющихся внешней тьме и желающих, чтобы мир стал одним огромным кладбищем.
Вот какими Большими Важными Мыслями я был занят, пока подавлял отрыжку, навеянную свининой, — она всё равно прорывалась, шипя сквозь стиснутые зубы.
А тем временем нас протянуло через Тусон таким окольным маршрутом, что я начал подозревать: благодетель, одаривший нас психическим магнетизмом, просто издевается.
В коммерческом районе, когда мы остановились на светофоре, под фонарём на углу стояли шестеро мужчин — на вид от тридцати до пятидесяти. В костюмах и галстуках, явно купленных в обычном магазине, они выглядели слишком сурово для банкиров и слишком безвкусно для корпоративных топ-менеджеров. Судя по их деревянной осанке и щипанным, недовольным лицам, они могли быть юридической фирмой, ожидающей очередной катастрофической аварии — и пачки новых клиентов — на этом печально известном перекрёстке; или же президентами колледжей, съехавшимися на конференцию о насущнейшей необходимости запрещать книги.
Когда загорелся зелёный и они вошли на «зебру» — по двое, — я внезапно увидел их инаковость. Как и те, на стоянке дальнобойщиков, их лица — если это можно назвать лицами — и руки колебались между человеческим и нечеловеческим; истина их природы была невидима для других пешеходов, занятых ночной жизнью этого района. Первый взгляд на них — в ресторане — ошеломил и оттолкнул меня. Но второе появление задело более глубокую струну ужаса. Они были паразитами, только увеличенными до человеческого масштаба; и при этом действовали с такой же скрытностью, как те круглые черви, что способны проникнуть в человека, прикрепиться к стенкам кишечника и медленно разрушать хозяина, а он об этом даже не подозревает.
— Шесть Крикунов, — предупредила Бриджет Спарки.
Наблюдая, как они проходят сквозь поток полностью человеческих пешеходов, пересекавших улицу от дальнего угла, я задумался: не была ли вся человеческая история заражена этими существами — они плавали в цивилизации, как кровяные сосальщики в артериях и венах, питаясь нашей болью, а не плотью. Или, возможно, и тем и другим. Озноб, прокатившийся по мне, как будто рождался не в коже и мышцах, а в костях.
— Куда они идут? Что затевают? — спросил я.
— Если мы за ними пойдём, мы привлечём внимание к себе, — сказал Спарки. — Никакого элемента внезапности. Шесть червеголовых, нас трое. Можешь не сомневаться: в их портфелях что-то похуже бумажек.
Когда трое из Крикунов проходили перед нашим Buick, они повернули головы к нам; их разверстые пасти работали так, словно были выстланы обонятельными рецепторами, — и тогда один и тот же орган давал им и запах, и вкус. Кажущееся отсутствие глаз напомнило мне о том, что я когда-то читал про морских гребешков: они усыпаны десятками крошечных глаз, настолько маленьких, что мы и не воспринимаем их как глаза. Возможно, эти существа были устроены похожим образом; плоть вокруг вечно раскрытой, вечно ищущей пасти могла быть утыкана множеством глаз — точечных, как кончики карандашей, — и тогда они видели мир странно, но, возможно, получали даже больше данных, чем мы глазами. А может, человеческая форма, в которую паразит прятался, была не просто маской, но и действующим аватаром, через который он воспринимал мир теми же пятью чувствами, что и мы.
Из троих, чьё внимание мы привлекли, двое бросили на нас взгляд и пошли дальше. Но третий остановился прямо перед машиной и уставился на нас через лобовое стекло. У скрытого облика не было черт — и его лицо не выражало ничего, что можно было бы прочитать. Зато лицо человеческой маски, то возникавшее в фокусе, то снова расплывавшееся, выражало недоумение, почти подозрение: как будто существо чувствовало в нас что-то неправильное — неправильность, которой оно не могло дать названия.
Хотя сигнал ещё не сменился, я сказал:
— Нажми на клаксон, пусть уберётся.
— Недостаточно грубо, — сказал Спарки. — Покажи ему, что ты — номер один, Бриджет.
Она подняла руку к стеклу и одарила тварь средним пальцем.
Крикун остался непроницаем, но недоумение на человеческом лице растворилось в насмешливом оскале. Он отвернулся и торопливо догнал остальных.
— Почему это сработало? — спросил я.
Сзади Спарки сказал:
— Отвлекающий манёвр. Если они — сама сущность зла и подозревают, что в мире есть такие стражи, как ты и Бриджет… тогда они не ждут, что ты окажешься грубым, непристойным.
— Стражи? — сказал я. Это слово тревожило меня не меньше, чем недавний взгляд Крикуна. — Стражи чего?
Светофор загорелся зелёным, и Бриджет поехала дальше.
Когда ни она, ни Спарки не ответили, я повторил:
— Стражи чего?
— Может быть, всего, — сказала она.
— «Всего» — это в смысле…?
— Всего — в смысле всего, — сказала она. — Сейчас не время обсуждать нашу теорию обо всём этом, Куинн.
— А когда будет время?
— Время будет, когда будет время, милый.
— А когда я пойму, что «время»?
— Когда я скажу тебе.
— Ну да, — сказал я. — Я так и думал.
Она улыбнулась мне:
— Может, ты и сам становишься ясновидцем.
Проехав какое-то время в молчании, я сказал:
— «Стражи» звучит как работа на полный день — на всю жизнь. Может, мы не стражи. Может, нас просто отправили в поход… на квест.
— Мы стражи, — сказала Бриджет.
Мне не хотелось расставаться с идеей ограниченной занятости.
— Ну, то есть — великое и благородное путешествие, как у рыцарей в средневековых романах.
