и сказали, открыты. Внутри, вне досягаемости дождя, который задувает с улицы, стоит жилистый мужчина в чёрных джинсах и чёрной джинсовой куртке поверх красной футболки. Когда Калафас подходит, этот взвинченный тип выражает своё нетерпение отборной бранью. Нос у него забинтован, синяки расползлись под глазами.
— Где, мать твою, твоя тачка? Никто не говорил, что ты пешком припрёшься.
— Я ужинал неподалёку. Такая погода меня бодрит.
— Ты на девять должен был быть.
— Разве сейчас не девять? — спрашивает Калафас.
— Ты на двадцать пять минут опоздал.
— Правда? Настолько?
— И не позвонил даже.
— Я же сказал, я ужинал.
— У тебя часов нет, что ли?
— Есть, и весьма хорошие, — говорит Калафас, подтягивая рукав и показывая золотой Rolex. — Это были часы моего брата. Его вдова хотела, чтобы они остались у меня — на память о нём.
Мужчина отвечает ему тяжёлым взглядом — так смотрят люди, которые убивали и за меньшее, чем опоздание на встречу.
— Заставил нас ждать.
— После десерта и кофе я выпил хорошего портвейна. Ну ты понимаешь, с портвейном как — его хочется смаковать. Его не хлещут залпом.
Раздражённо мужчина повторяет:
— Заставил нас ждать.
— И кто же вы такой?
— Сантана. Вудбайн у себя в квартире сидит, бесится. Харрис тоже. Они тут с полдевятого.
— Тогда зачем мы болтаем и заставляем их ждать ещё дольше?
Помолчав и ещё немного разглядывая Калафаса, Сантана говорит:
— С тобой что-то не так?
— В каком смысле?
— В каком смысле?
— Если вы спрашиваете, не болен ли я, то нет. Если спрашиваете, не перебрал ли я, — тоже нет. Но, возможно, вы намекаете на что-то другое.
После ещё одной паузы Сантана говорит:
— Теперь я тебя понял.
— Вот как?
— Очень даже ясно.
— Потому что я всегда могу провести проверку зрения.
Пока Сантана подходит к блоку управления на стене и опускает большие подъёмные ворота, Дуранд рассматривает стеклянную будку с надписью «ПАРКОВЩИК» над дверью. У дальней стены — щит с крючками, на котором висит всего несколько электронных ключей. Опытный игрок часто замечает вещи, которые кажутся обыденными, но потом оказываются необходимыми для выигрышной стратегии.
Сантана открывает внутреннюю дверь, и Калафас идёт за ним в тамбур.
— Плащ оставь. Нечего тут всё заливать.
Пока они идут по коридору к вестибюлю в передней части здания, Сантана называет имя и спрашивает:
— Знаешь, кто это?
— Сенатор США.
Сантана называет другое имя.
— Глава инвестиционного фонда. Ворочает триллионами.
Третье имя — Кэтрин Ормонд-Уоттли, директор АВБ, которой Калафас подчиняется, если он вообще кому-либо подчиняется.
— Эти трое, — говорит Сантана, — с Вудбайном так повязаны, будто сиамские близнецы.
— Тогда уж четыре близнеца.
— Понял, к чему я веду?
— С некоторым усилием.
— Выкинь из головы, будто Вудбайн — просто какой-то адвокатишка, которого можно мариновать, пока ты там свой портвейн цедишь. Я не на какого-то мелкого ссыкливого лоха работаю. Этот мужик на лестнице — и не просто на лестнице, а высоко.
— Рад за него. И за вас. Послушайте, прошу прощения. Просто день был длинный, вот и всё.
По стилю этот вестибюль совсем не из Франции семнадцатого века, но в стремлении внушить простолюдинам, что у живущего здесь карманы глубже моря, он вполне может соперничать с Зеркальной галереей Версаля.
Лифт вызывается кодом, который Сантана набирает на клавиатуре. Кабина поднимается бесшумно, так плавно, что кажется, будто они вовсе не движутся.
— Уважение должно быть отплачено, — говорит Сантана.
— Я вас не подведу, — заверяет его Калафас.
Эта встреча обещает быть куда интереснее, чем Калафас ожидал. И понимание это приходит к нему не как предчувствие — оно уже стало его обдуманным намерением сделать встречу интересной.
Точки зрения
Иногда Алим слишком уж заводится — себе же во вред. Он это знает. Он вообще очень хорошо себя знает. Он из тех, кто привык добиваться результата и не терпит помех. Самые худшие помехи — это люди, и он убил их больше, чем следовало бы. О чрезмерных убийствах он не жалеет и ничего аморального в этом не видит. Ничто не аморально, если ты сам не считаешь это аморальным, а даже если считаешь — всё равно ты неправ. Такова философия Алима Саттера. Когда он признаёт, что убил больше людей, чем стоило, он лишь имеет в виду, что иногда грохнуть коварного мудака не стоит связанных с этим рисков. Если бы он лучше держал свой азарт в узде, то порой не убивал бы, а просто калечил бы чувака на всю жизнь, или, если эта помеха любит свою мать, Алиму разумнее было бы только изуродовать суку и пригрозить её замочить, чтобы держать в узде её маменькиного сынка. Экстаз, всепоглощающее упоение от того, что стреляешь противнику в лицо или вываливаешь ему кишки на ботинки, если Алим неосторожен, быстро превращается в исступление — в такой дурманящий восторг, что можно допустить серьёзную ошибку. Он знает, что должен следить за собой, чтобы здоровый азарт не перерос в безумие. Он лучше всех, кого встречал, понимает самого себя.
Сейчас, подгоняя Кубу, чтобы тот таранил Explorer, он понимает: злость на Нину уже раздулась в ярость, а ярость может испортить азарт и подтолкнуть к самым жестоким и самым глупым решениям. Но это не его вина. Это она его до такого доводит. Забрала мальчишку и сбежала, потом не сдалась на блокпосте, как должна была, а теперь ещё заставляет гоняться за собой по этому зомби-лесу. Будто прямо при его корешах всё время твердит, что отрежет ему хер, — или будто считает, что уже отрезала, опозорив его.
Хуже всего то, что она ведёт Explorer так, словно закончила какую-нибудь голливудскую школу каскадёрского вождения с отличием. Не считая того, что чиркнула правым задним крылом по стволу, она так ловко гонит этот полноприводник, что Куба не просто не догоняет её — он уже начинает отставать.
— Не дай этому случиться, — предупреждает Алим.
— Всё нормально, босс.
Всё не нормально, и то, что Куба называет его «боссом», лишь подтверждает: подлиза сам это понимает.
— Хочешь кусок этой щёлки, — говорит Алим, — лучше догоняй её побыстрее. Чем дольше тянешь, тем больше шансов, что я сверну ей шею раньше, чем ты разденешь её для дела.
