будет ужасно жаль, если с тобой и твоими детьми случится что-то подобное.
А сейчас, поскольку Алим не верит в магическое мышление, поскольку он за реальность, за то, чтобы смело встречать любой вызов и добиваться своего, он достаёт Heckler & Koch Mark 23 — больше двух с половиной фунтов веса, магазин на десять патронов, заряжен .45 с цельнометаллической оболочкой, — серьёзную пушку, которую не таскают для того, чтобы постреливать крыс на городской свалке.
— Чёрт, Куба, мне плевать на это рысканье и заносы на скользкой, как лёд, грязи. Догоняй суку. Тарань её сейчас, или будут последствия.
— Последствия?
— Чего я сказал?
Лоб у Кубы вдруг покрывается влажным блеском.
— Иисусе, Алим.
— Не приплетай тут Иисуса.
— Хорошо.
— Не приплетай тут Иисуса!
— Понял. Всё понял.
— Тарань суку!
— Делаю, — говорит Куба и жмёт на газ.
— Останови её сейчас.
Даже если чувак тебе кореш и лучший друг, он всё равно должен где-то глубоко внутри тебя бояться, должен знать, что у тебя запал всегда короткий и уже горит. Иногда надо включать Джо Пеши — быть как тот псих, которого он играл в «Славных парнях». Иначе даже твой главный кореш может задуматься, что корона лучше сядет на него, чем на тебя. Как и всем, Алиму нужны друзья, но он никогда не забывает: лучший друг — это потенциально худший враг. Не полнолуние заставляет твоего кореша перекинуться на тебя оборотнем, а проявленная тобой слабость.
Куба давит на газ, и Aviator рвётся вперёд. Всё, что сад за годы умирания скинул с себя — листья, плоды, кору, — гниющая жижа и грибок, который в ней живёт, — хлюпает по днищу и брызжет из-под колёс. Нос машины клюёт и подскакивает, раму трясёт, зад хочет сорваться в занос, но вспотевший Куба крепко держит вырывающийся руль. Они быстро нагоняют старенький Explorer: мотор у него слабее, от Lincoln ему не уйти. Всё ближе, всё быстрее. Лицо Алима пылает от возбуждения: он уже видит, как Explorer встаёт намертво, вжатый в дерево, как он рвёт водительскую дверь и вытаскивает Нину из-за руля, швыряя в грязь. Когда мальчишка это увидит, он поймёт, кто хозяин в этой семье, у кого власть и у кого она всегда будет.
До тарана остаются считаные секунды, когда двигатель Aviator глохнет. Lincoln не чихает, не кашляет — просто отрубается. Ford уходит вперёд. Lincoln теряет ход в болотистой грязи и лесном опаде и быстро останавливается.
— Это что за хрень? — требует Алим.
Нажимая на стартер, Куба говорит:
— Не я.
— Заводи.
— Он мёртвый.
— Да ну нафиг. Ещё раз.
— Мёртвый. Всё, мёртвый. Убери это.
— Что убрать?
— Эту пушку у тебя в руке. Я ничего не сделал.
— Фары горят, дворники работают.
— Значит, не аккумулятор.
— Да без тебя понял.
— Только мотор. Это не я.
Задние огни Explorer уменьшаются в буре.
Алим поворачивается и смотрит в пассажирское окно. В параллельных проездах три пары фар просвечивают сквозь мёртвые деревья и косой ливень, но видны достаточно, чтобы понять: они стоят на месте. Движется только Explorer.
Куба тоже это видит.
— Как они это сделали?
— Кто?
— Да копы, кто ж ещё.
— Какие копы? Ты копов видишь?
— Нам хана, если это копы.
— Никаких тут копов.
— Но что-то же тут творится, мать его.
Алим смотрит в лобовое стекло как раз в тот момент, когда Explorer гаснет. Фары не тают в темноте — они просто разом выключаются. Explorer уже на пределе видимости в буре: маленькая серая масса, едва похожая на внедорожник, и больше не удаляется.
— Её тоже остановили.
— У неё даже света нет, — говорит Куба.
Алим убирает пистолет в кобуру.
— Пошли.
— Он же мёртвый.
— Машина — да. Мы — нет.
Алим натягивает капюшон куртки и открывает дверь.
* * *
Aviator, который нагонял Нину, вдруг отстаёт, как и внедорожники в других северо-южных проездах. Похоже, все они внезапно встали.
— Майкл, — говорит она, и у Джона вырывается короткий смешок облегчения.
Передышка от ужаса длится недолго. Что-то, связанное с ударом о дерево, который казался пустяком, наконец даёт о себе знать. Дребезг превращается в громкий стук. Стук взрывается трёхнотным звоном, словно железный колокол. Explorer яростно трясёт. Приборная панель вспыхивает россыпью предупреждающих огней, некоторые из них Нина никогда раньше не видела, а стрелка топлива падает на ноль. Explorer катится и останавливается. Двигатель мёртв.
Она выключает фары. Хочется верить, что от Алима и остальных они уже достаточно далеко и те подумают, будто она просто ушла из виду. Но рассчитывать на это нельзя.
— Дальше пешком, — говорит она, забирая телефон у Джона. — Сумку бери.
— А чемоданы? Вещи сзади?
— Всё оставь. Возьми только Tac Light из бардачка, но не включай.
Открывая дверь, под градом дождя, она слышит голос Майкла из телефона:
— Почему вы перестали двигаться?
— Машина встала, — говорит Нина. — В дерево влетели, бак пробило. И ещё что-то, не знаю. Нам надо бежать.
— Выключи телефон и спрячься где-нибудь. Береги заряд. Я буду отслеживать вас по нему. Могу быть там часа через два, может, даже раньше.
Она выключает телефон, натягивает капюшон, выходит в воющую ночь, закрывает дверь и смотрит в сторону далёкого Aviator. Всего лишь внедорожник, дорогой вариант грузовика, почти скрытый фарами и бурей, — но он выглядит загадочно, будто его сделали в далёком мире непостижимые существа, и он прилетел из-за луны, сквозь ночь, в этот сад с целью настолько странной, что человеческому разуму её не понять.
У передка Ford она встречает Джона.
— Держись рядом.
И ведёт его из южного проезда на запад, сквозь темноту, шлёпая по размокшей земле, которая присасывается к их неподходящей обуви. Нина не слепая, но этот бесцветный ландшафт — чёрный и зернисто-серый, как КТ-снимок, — так урезает зрение, что всё вокруг приходится считывать почти как компьютерную томографию, а для этого нужен глаз рентгенолога. Деревья — бесформенные силуэты, но они темнее неба и потому обозначают уборочный проезд, хотя коварная почва не даёт ей двигаться так быстро, как хотелось бы. Включать Tac Light она не смеет — нельзя выдавать их положение. И между деревьями она пока идти не хочет: нужно, чтобы глаза хоть немного привыкли к темноте. Тогда она
