лучше увидит и низко нависающие ветки, и ловушки из павших яблоневых стволов, которые могут сбить их с ног или распороть рваными копьями сломанных сучьев.
Они проходят ярдов пятьдесят или шестьдесят, когда страх Нины внезапно созревает в ужас — а для неё это верный знак, что интуиция предупреждает: сейчас будет смертельно опасная встреча. Она останавливается, останавливает Джона и смотрит на север, оглядывая замкнутую ночь с запада на восток. Раньше сквозь деревья виднелись огни четырёх машин, а теперь кругом темнота. Фары погашены. Алим и его семеро корешей никуда не делись. Они идут за ней и за Джоном. Да, темнота им мешает так же, как ей, но у них оружия в восемь раз больше, чем у неё, и ножей — бог знает сколько. И главное даже не оружие, а несокрушимая уверенность, рождённая той раздутой самоуверенностью, которая, кажется, есть у всех бандитов-социопатов. Они не остановятся — так же, как волки, взбудораженные запахом добычи, не бросают охоту.
С тех пор как Джон вышел из неё и она впервые увидела его милое лицо, Нина больше всего на свете хотела одного: свободы — стать кем-то, самой обеспечивать себя и ребёнка, вырастить его мудрее, чем она сама бывала порой, и научить быть благом для других. Но в мире, где сильные слишком часто не видят в слабых людей и стремятся править страхом, свобода хрупка и держится только на жертве и яростной решимости.
Она не заметила, как прижала правую руку к поясу куртки, под которым в поясной кобуре лежит пистолет. Ей не хочется стрелять, но если придётся — выстрелит. Мужчины, которые охотятся за ней, не из тех, кому можно подставить другую щёку, не вызвав у них желания ответить на твою покорность пулей в голову.
Хотя её глаза ещё не до конца привыкли к темноте, она уводит Джона в ряд стучащих на ветру, уродливых деревьев вдоль южной стороны проезда. За этим валом мёртвого дерева они выходят к другому уборочному проходу с востока на запад и спешат через него дальше, в новые деревья, словно знают, где находится спасение, — хотя не знают.
Боль жизни и наркотик грёз
Когда Калафас и Сантана приходят в квартиру на пятом этаже, Картер Вудбайн и Делман Харрис стоят друг против друга по разные стороны кухонного острова — молча и мрачно, будто эта гранитная плита служит алтарём, на котором кого-то принесут в жертву в полночь, а то и раньше. Адвокат одет в Dior Homme — чёрный костюм, белая рубашка, полосатый галстук, — тысяч на шесть долларов, и всем видом изображает надёжного традиционалиста. Куртка Харриса на молнии, от Hermès, в дерзком абстрактном узоре из зелёного, серого и чёрного, стоит почти как Toyota; под ней чёрная футболка, чёрные брюки Berluti и кеды Converse, на правом запястье — четыре или пять ярких браслетов Montecarlo из серебра и алютекса, на левом — часы Cartier Drive. С первого взгляда видно: он уверен, что закон ему не писан, хотя любой коп, хоть раз работавший в отделе по наркотикам, сразу бы опознал в нём крупную фигуру наркоторговли. Оба выглядят так, словно одевались по одному и тому же номеру GQ, только каждый не заметил именно тех страниц, которые приглянулись другому. Объединяют их напиток — чистый Macallan без льда — и оскорблённое чувство из-за непунктуальности Калафаса, которое они выражают не словами, а сжатыми губами и взглядами, острыми, как ледорубы.
Калафас не извиняется за опоздание. Он даже не признаёт его. У него своя повестка — как всегда.
— У вас есть фотография Мейса?
Снимок, напечатанный на глянцевой фотобумаге, лежит на острове лицом вниз. Не говоря ни слова, Вудбайн переворачивает его. Во внешности Майкла Мейса Калафас не находит ничего впечатляющего. Этот тип похож на ведущего телевизионной викторины, чья улыбка и любезная болтовня с участниками помогают одиноким, безработным и тем, кто не выходит из дома, как-то переносить боль жизни.
— Джулиан Грантворт, возможно, уже сказал вам, что мы ищем этого человека. Фотография поможет.
— Что сделал Мейс, раз вы на него охотитесь? — спрашивает Вудбайн.
— Я не вправе это обсуждать.
— Я не рядовой гражданин, мистер Калафас.
— Да, я в курсе.
— У вашего агентства и у меня общие интересы.
— Но это, — говорит Калафас, — вопрос национальной безопасности.
Вудбайн кивает и смотрит на свой скотч, не поднося стакан к губам.
— Национальная безопасность. Тогда давайте поговорим наедине.
— В другой комнате это всё равно останется национальной безопасностью.
— Идёмте, — настаивает Вудбайн.
Калафас вспоминает слова Грантворта в ресторане. У Вудбайна есть ещё кое-что, о чём он хочет поговорить с тобой, — что-то, чем он не горит желанием делиться со всеми подряд, даже со мной.
Оставив Сантану и Харриса без объекта для их злобного раздражения, Калафас идёт за адвокатом через роскошно обставленную квартиру в спортзал. Комната примерно двадцать на двадцать футов. Тренажёров в ней нет.
— Раньше здесь вдоль стен стояли машины для круговых тренировок, — говорит Вудбайн, — но в моём возрасте всё это уже скучно. Я велел убрать.
Вместо тренажёров в комнате теперь один предмет — шезлонг, обитый тканью под леопардовую шкуру.
Пока Калафас разглядывает эту мебель, Вудбайн считает нужным пояснить:
— Теперь это комната для медитации.
Стены отделаны зеркальными панелями от пола до потолка; такой же зеркальной отделкой закрыта и дверь, через которую они вошли. Если окно здесь и есть, его спрятали за зеркалом. Одно отражение повторяет другое, множа эту встречу двух мужчин, а потолок отражает всё, что внизу.
Хотя Калафасу любопытно, что за медитации устраивает себе адвокат, он сдерживается и не спрашивает — не хочет, чтобы превосходный ужин у него в желудке скис.
— Этот Мейс, — говорит Вудбайн, — все эти безумные штуки, которые он умеет… Я понимаю, это вопрос национальной безопасности. Вы не можете мне сказать, и я не хочу знать. Но у меня есть предложение, выгодное нам обоим.
Они смотрят друг другу в глаза.
Вудбайн, должно быть, видит то, что ему нужно увидеть, потому что продолжает:
— Для некоторых из нас в новой Америке возможностей будет больше, чем вы когда-либо мечтали.
— Поэтому я и в лодке, — отвечает Калафас.
— Вы в курсе, что ваше агентство и я — деловые партнёры.
— Мне намекали, да.
— Бизнес прибыльный, прибыли хватит всем, к
