— Спецподразделения собираются взять машину-«пастуха» на одном из горных перевалов, — сказал он. — Тогда, если они применяют для детонации бомб мобильную связь, сеть окажется отключена, а если они дают прямой сигнал, то снижается вероятность хорошего приема.
В 15.00 Рамирес позвонил из прокатной компании. Грегорио дал ему номер серебристого «гольфа ГТИ». В компании сообщили данные с удостоверения водителя. Грегорио проверил по базе данных: документ был украден на прошлой неделе в Гранаде.
Вертолет чуть наклонился и взлетел в безоблачное небо над аэропортом Баррахас. Фалькон не пожелал занять почетное место рядом с пилотом. Он десять лет не был внутри вертолета. Он чувствовал себя открытым всем стихиям, и у него было тревожное ощущение чрезмерной легкости бытия.
Они шли над автострадой Н2 — Е90, ведущей из Мадрида в Сарагосу, и меньше чем через час были над горами, окружающими Калатаюд.
— Нам не так уж часто приходится такое видеть воочию, — раздался в наушниках голос Хуана. — Я имею в виду — финал разведоперации.
Даже сейчас, когда они мчались к кульминации нескольких месяцев работы и нескольких дней, полных огромного напряжения, трудно было поверить в реальность происходящего. Под их ногами проносилась Испания, где-то внизу кто-то совершал последние приготовления, пока кортеж полноприводных машин, полных настоящих, живых людей, быстро ехал на север, и никто в этих машинах не подозревал о том гигантском сложнейшем механизме, который ради них приведен в действие.
Пилот дал им бинокли и указал на участок дороги внизу: он увидел, как серебристый «гольф» был остановлен темно-синим «БМВ». «БМВ» затормозил так резко, что из-под крыльев у него повалили клубы дыма. «Гольф» врезался в него сзади, но солдаты уже успели выскочить с автоматами наготове, руки у них подергивались от отдачи. Вертолет снизился. Двух мужчин волоком оттаскивали от машины; ее ветровое стекло было разбито, передняя часть смята, из-под капота вырывался пар.
Вертолет перелетел на другую сторону перевала: внизу передняя машина спецподразделений заставила кортеж автомобилей туристов остановиться на краю склона. Вертолет совершил поворот и завис; было видно, как четыре пары выбираются из своих машин и отбегают.
Нереальности происходящему добавляло то, что все это разворачивалось без звука — вернее, на фоне слишком громкого звука, который производили стучащие лопасти винта, вспарывающие воздух. Фалькон ощутил мгновенную слабость, когда подумал, что вся эта финальная операция происходит на основе его догадки. Что, если на самом деле окажется, что в машинах не было бомб, а в «гольфе» ехали двое ни в чем не повинных людей, которые теперь получили травмы? Наверное, у него был озадаченный и растерянный вид, потому что у него в голове зазвучал голос Хуана.
— Мы частенько так думаем, — сказал он. — Неужели все это происходит на самом деле?
Вертолет полетел прочь от Сарагосы, поблескивавшей вдалеке под жаркой дымкой и застоявшимся смогом. Пилот пробормотал в микрофон свои координаты и направление полета, и перед ними вновь появились коричневые, пропеченные солнцем предвечерние горы.
Эпилог
Севилья 10 июля 2006 года, понедельник Фалькон сидел в ресторане позади бара в Каса-Рикардо. Прошло почти четыре года с того дня, как он последний раз был в этом месте, и тогда, как и сейчас, он пришел сюда не случайно. Он глотнул пива и съел маслину. Он только начал остывать после прогулки сюда из своего дома по адской жаре.
Целый месяц у него ни на что не было времени. Объемы бумажной работы достигали сверхъестественных размеров, и, отрываясь от нее, он нырял в мир, ожидая увидеть его изменившимся. Но взрыв был как эпилептический припадок. Город испытал чудовищные конвульсии, какое-то время очень заботился о своем здоровье в будущем, но прошли дни, приступ не повторился, и жизнь вернулась в обычное русло. Отметины остались. Были семьи, где место за столом теперь всегда будет пустовать, и заполнить его не удастся. Были люди, которым каждый день приходилось собираться с силами, чтобы снова общаться с другими, глядя на них на уровне пояса, хотя раньше они могли смотреть им в глаза. Были и сотни безвестных людей, которые теперь каждое утро перед зеркалом должны были обходить шрам, бреясь, или накладывать крем на недавние повреждения кожи. Но была сила, неподвластная террористам: потребность человека вернуться к повседневной жизни.
Разбор разведоперации продолжался четыре дня. Фалькон вздохнул с облегчением, когда в британских полноприводных машинах были обнаружены четыре взрывных устройства. Каждое устройство было маленьким инженерным чудом: алюминиевая оболочка каждой бомбы идеально вписывалась в конструкцию каждого автомобиля, словно была его неотъемлемой частью. Фалькону невольно подумалось, что эти бомбы напоминают сам терроризм, с его идеальной вписанностью в общество и неразличимостью зловещих деталей. Он испытал облегчение, узнав, что бомбы существовали на самом деле. Они не были плодом воображения Фалькона или разведывательного мира. В сердцевине устройств, вопреки опасениям британцев, не оказалось «грязных» элементов.
С тех пор как Фалькон вернулся из Мадрида, он вместе с судьей дель Реем работал над тем, чтобы довести до суда дело Риверо, Карденаса и Зарриаса, хотя после инсульта Риверо не мог говорить и дело было, по сути, направлено против двух последних. В подготовке к процессу тоже было что-то нереальное. Дель Рей решил первым делом предъявить этим двоим обвинение в убийстве Татеба Хассани, потому что хотел двигаться шаг за шагом, доказывая их участие в более масштабном заговоре. Широкая общественность знала о Хассани только то, что он написал чудовищные инструкции, которые были прикреплены к планам школ и биологического факультета. Каким-то образом, из-за своего рода коллективной слепоты, эти инструкции в сознании людей отделились от заговора и того ложного впечатления, которое хотели создать заговорщики. В результате многие слои населения начали считать Карденаса и Зарриаса народными героями.
Якоб вышел на связь, вернувшись из Парижа. Высшее руководство ГИКМ не давало ему никаких указаний. Он думал, что его подозревают, и потому не делал никаких попыток установить контакт с СНИ. Он бродил в людных местах, боясь оставаться в номере, где в любую минуту могли постучать в дверь: он бы не решился открыть. Он вернулся в Рабат. Он посещал собрания группы в доме в медине. О проваленной операции никто не говорил ни слова.
Дело Кальдерона должны были слушать в сентябре. Старший инспектор Луис Зоррита и судебный следователь Хуан Ромеро были убеждены в его вине. Доказательства были неопровержимы. Фалькон больше не виделся с Кальдероном, но слышал, что тот смирился со своей участью — провести пятнадцать лет в тюрьме за убийство жены.
Фалькон беспокоился о Мануэле. Он думал, что пустота, возникшая после ухода Анхела, сделает ее одинокой и подавленной, но он недооценил сестру. Когда схлынули ужас, ярость и отчаяние, вызванные его преступлением, она испытала новый прилив жизненных сил. Сказались уроки позитивной энергии, некогда преподанные ей Анхелом. Она не продала виллу в Пуэрто-де-Санта-Мария; к ней вновь обратился ее немецкий покупатель, а для другой своей недвижимости в Севилье она нашла покупателя-шведа. Кроме того, она не испытывала недостатка в приглашениях на ужин. Людям хотелось знать все о ее жизни с Анхелом Зарриасом.
В дни после взрыва произошли и другие перемены к лучшему. Сидя в прошлое воскресенье на скамейке в парке Марии-Луизы, в тени деревьев, Фалькон вдруг обратил внимание на одну семью. Мужчина толкал перед собой инвалидную коляску с маленькой девочкой и разговаривал с небольшого роста блондинкой в бирюзовой блузке и белой юбке. Лишь когда их нагнали двое детей, Фалькон понял, что это — отпрыски Кристины Ферреры, которая обняла своего сына, между тем как ее дочь, нагнувшись, помогала мужчине катить коляску. Только тогда Фалькон осознал, что перед ним Фернандо Аланис.
