Ознакомительная версия. Доступно 7 страниц из 41
Ничего нельзя было понять в темноте и шуме.
Костя прибавил шаг, думая, что он просто ослаб и притормозил со страху, однако никакой деревни ему так и не встретилось.
Он остановился. «Эй! Эй! Где я?»— закричал он изо всех сил, но комарино слабо в сравнении с шумом бури. Ему в ответ в полнеба нарисовалась ветвистая белая молния, длинная, как Амазонка. В её свете проступили незнакомые деревья, громадные и беспокойные. Конца лесу не было до самого горизонта. Не было видно и пожара.
«Так и есть, заблудился! — понял Костя. — Двинул, должно быть, в противоположном направлении. Надо возвращаться — тропинка-то вот она».
Он повернул обратно и пошел быстрей, потому что ветер дул теперь в спину. Зловредные кусты, которые недавно хотели остановить его, задержать, подхлёстывали сзади. Костя перешёл на бег.
Бежать почему-то было легко, как младенцу в ходунках, только от темноты устали глаза. Деревни не было и в помине.
Скоро Костя стал различать за собой нестройный гул. Сначала он решил, что это шумит у него в ушах. Он знал: когда бежишь, часто кажется, что сзади кто-то топочет и тебя нагоняет. Но когда к шуму и стуку присоединилось гиканье, Костя всё-таки оглянулся через плечо. Темнота ничуть не разредилась, но в её сплошной гуще прыгали и суетились тени то чернее её, то почти серые.
«Это кусты, только и всего! А кричат обыкновенные совы», — сам себя успокаивал Костя.
Остановиться и рассмотреть преследователей он не мог, но был уверен, что видел очертания головы Владика с его растопыренными ушами. Рядом с Владиком ещё кто-то скакал и попискивал. «Наверное, чёртовы бабы с кошёлками, — ужаснулся Костя. — Или бандит с нечеловеческой ногой? Или аптекарша с селёдочным хвостом? Никому не дамся! Быстрее, быстрее!»
Он мчался, как никогда в жизни, и совсем перестал замечать, что цепкие ветки колют его и рвут.
Да и не было больше никаких зарослей — бежал он по мягкой палой листве в совершенно голом лесу. Ветер стал холодным, жёстким, пустым. Лишь изредка запоздалый листок попадался навстречу и издевательски лепился ко лбу. Топот сзади стал глуше, зато крики и визги истошнее. Костя даже оглядываться теперь не хотел. Он поймал дыхание и бежал ровно, выдыхая через правильные промежутки времени морозный парок. Несколько капель ткнулись в его лицо и сладко охолодили. «Дождь, что ли? Скорее снег, — подумал он. — В августе? Ерунда!»
Но снежинки замелькали, зачастили, ноги стали скользить по тонкому снегу, который лёг поверх сырой листвы. Ветер присвистнул. Те, что бежали сзади, заулюлюкали в ответ. «Только вперёд, — решил Костя. — Всё равно прорвусь либо к Конопееву, либо к шоссе. Так ведь со мной уже бывало!»
Бежал он уже по щиколотку в снегу. Пурга несла перед ним волнистые белые струи, сзади погоня скрипела сугробами и визжала. Костя отмахивался от назойливых холодных хлопьев, но они заполнили весь свет, и ничего не было, кроме них.
Скоро и бежать стало невозможно. Костя завяз в глубоком снегу: тащить ноги по сугробу или высоко их поднимать, чтоб ступить сверху, было одинаково трудно. Но он не останавливался, потому что те, кто был сзади, тоже не отставали. Увидеть их в снежной пестроте было нельзя, зато голоса верещали и ухали совсем близко.
Когда снегу нанесло по грудь, Костя больше не мог двигать ногами, дышать и соображать. «Спички детям не игрушки», — зачем-то сказал он снежной трухе, которая сыпалась перед ним. Потом он замахал руками, пытаясь раздвинуть метель, но та из невесомого крошева быстро слагалась в плотные сугробы и грозила засыпать с головой. Темнота шуршала и кололась.
Костя качнулся вперёд без всякой надежды. Он еле-еле всплеснул руками и вдруг странным образом освободился от снежных вериг. Густое тепло приняло и охватило его. «Кажется, теперь и руками, и ногами двигать можно, — удивился Костя. — Что же это такое?»
Он дёрнулся ещё раз, широко открыл глаза и тут же зажмурился — оказывается, он плавал в чёрной воде. Вода слегка курилась теплом, в ней быстро гибли летящие с небес снежинки. Коряги и щепки, что плавали тут же, успело занести, и они походили на белые острова. Со всех сторон чёрную чашу воды обступил белый берег. Деревья на нём так заснежило, что, казалось, их накрыли простынями и бумагой, как мебель перед побелкой потолка. Ни луны, ни звёзд, ни огонька — но от снега, как всегда бывает зимой, сделалось светло.
«Копытино озеро! — узнал Костя этот правильный чёрный круг, эту ровную белую раму. — Вот она, погибель — отсюда не выбраться!»
Спасительная темнота расплылась перед глазами. Больше ничего не нужно делать. Не надо никуда бежать. Не надо писать роман. Не надо дышать. Зачем?
Самый весёлый день в году бывает в конце мая, когда цветут все яблони, трава невыносимо зелёная, а по ней густо насыпаны цыплята-одуванчики.
Именно в такой день автобус прибыл в Копытин Лог — точно по расписанию прибыл, в восемь пятнадцать. Из него высыпало на солнышко довольно много народу. Больше всего попадалось чужаков в такой облезлой одёжке, какую не всякий наденет даже туда, где никто его не увидит. То была ежегодная напасть — сборщики черемши. Они запаслись корзинами и пустыми картофельными мешками, и водкой от них пахло даже в ранний час.
Знакомой тропинкой черемшатники побрели к лесу. Никто не знал, сколько их приезжает каждый день и сколько возвращается назад. Три древние старухи, что шли с кошёлками мимо остановки, на них даже не посмотрели. А вот коренастую девицу, которая покинула автобус последней, они приметили, тем более что та вежливо поздоровалась.
— Глянь! Никак, Афанасьевна, это Ника приехала, Шнурковых работница, — предположила одна из старух.
Она щурилась на солнце блестящим глазом, спрятанным в мелких складках древнего века, тогда как её другой глаз был неподвижен и навсегда прикрыт.
— Да я это, я, бабушки, — заулыбалась Ника и поставила на землю потрёпанную сумку. — Вот с осени у вас не была. Как ваше здоровье?
Старухи тоже остановились.
— Какое в наши годы здоровье! — ответили они хором, как в опере. — Ты-то как? Сглаз прошёл?
— А как же, прошёл! Спасибо Матрёне Трофимовне, зашептала. И ячменей больше не было, и запоров, — радостно отчиталась Ника.
— А веснух-то вон сколь на носу! Как мухи засидели, — заметила самая бестактная из старух, одетая в ватник, несмотря на жару.
Ника скуксилась:
— Правда ваша! Такая беда — ничего не помогает. Четыре раз в салоне пилинг делала, а веснушки всё пуще лезут.
— Пили не пили, толку не будет, только чирьев наживёшь, — пообещала старуха в ватнике. — Приходи-ка лучше ко мне, я тебя травками помою. Ты у меня, как яичко, беленькая станешь! И не накладно выйдет — три помывки всего, каждая по пятьдесят.
— Евро? — спросила Ника.
— Нет, зелёных. Они сейчас растут — каженный день на полтора процента. Что ж ты, в городу живёшь, а самого простого не знаешь!
Старухи и Ника двинулись вдоль по улице.
— Дачники-то твои что, снова к нам на лето собираются? — спросила Нику кривая шептуха.
— Нет, они теперь в Испании загорают — там, говорят, дешевле. А на здешнюю дачу покупателей наконец нашли. Вот позвонили мне из своей Торревьехи, прибраться послали, помещение привести в товарный вид.
— Заросло там всё у вас, — сообщила сгорбленная старуха в спортивных брюках с тройными лампасами. — Коли почистить двор захочешь, приходи, девка, ко мне — косу тебе дам. Нынче прёт сорняк, как перед пропастью. А дед-то у Клевцовых третьего дня преставился.
— Ой, и правда, — оживилась Ника. — Чего у вас тут нового? Кто живой, кто помер?
Старухи философски вздохнули.
— Ничего, живём, — начала кривая шептуха. — Всё ладком. Пирогов Толька уже сидит. Сама знаешь, хорошо ему дали за смертоубийства — ему и дружкам его. Поделом! Вашего Артурку он, изверг, кончил, тёщу Смыковых, а за что? Где те червонцы? Так никто и не видал.
Старуха с лампасами добавила:
— В прошлом годе, под осень, наши копытинские перерыли все огороды и пол-леса. Рыли-рыли, да ничего не нашли. Нету червончиков! То ли Толька спрятал, то ли тот мертвяк, которого последним в овраге нашли. Страшное дело! Бабая-то из участковых согнали, другого прислали. Ничего мужчина, только не такой осанистый и с лица красивый.
— Бабая согнали? За что?
— Как за что? За несоответствие. Недоглядел он за Толькой. И то сказать: всё лето Толька с дружками сарайку Бабаю ставил да к веранде пристройку. Какая уж тут строгость!
— И что теперь Бабай?
— Огородом живёт. Поедет в город с луком, с редиской, что наторгует, то в лотерею и просадит. Всё миллион выиграть хочет — с ума съехал без службы. Да тут чего-то многие у нас разумом тронулись. Та же Ленка-аптекарша, Шапкина. Как дача у Колдобиных загорелась, она таблеток каких-то наглоталась — и в колодец. Хорошо, дачник дед Безносов случился…
Ознакомительная версия. Доступно 7 страниц из 41
