из своего подземелья, надела кроссовки на босу ногу и прокралась на улицу. Мне требовался воздух. Я прошла через задний двор – там в просветах между разросшимися эвкалиптами проглядывало зарево огней бухты. Усевшись, я достала блокнот и начала писать.
Шороха шагов за спиной я не услышала, но кожей ощутила чье-то присутствие в темноте позади себя.
– Кто здесь? – прошептала я во мрак.
Из темноты на меня двинулась фигура. Невольно я вскочила на ноги.
– Напугал? – произнес смеющийся мужской голос.
Я прищурилась, стараясь разглядеть говорившего. Когда он сделал затяжку, на его лицо упал рыжий отсвет.
– Ростик?
– Прости, Саша. Я не хотел, – произнес он, выдыхая дым.
Я включила фонарик в телефоне. Он зажмурился и сделал еще один шаг в мою сторону. Это и правда был он.
– Господи, ты так вырос! Посмотри на себя! Ну просто Майло Вентимилья[1]! – воскликнула я.
– Понятия не имею, кто это, – ответил он через затяжку.
– Ну конечно. Откуда. Тебе семнадцать. Я вообще в шоке, что ты меня помнишь!
– Я тебя очень хорошо помню, Саша. Даже лучше, чем маму. Ее никогда дома не было, она меня с тобой оставляла. Помнишь, как мы в зоопарк ходили на мой день рождения?
Вот уже в который раз за этот бесконечный день мою голову наводнили воспоминания, яркие и выпуклые, трехмерные: протяни руку – и дотронешься до них.
– Ты сову испугался.
– До сих пор их боюсь, – засмеялся он.
– Ты поэтому с мамой не ладишь? Думаешь, она в детстве с тобой не занималась?
– А разве не так было?
– Нет. Ты просто забыл. Так бывает – плохое помнишь, а хорошее теряется. Это потому, что к хорошему быстро привыкаешь. Она о тебе очень заботилась. Всегда.
– Да брось ты. Она меня родила в семнадцать лет не пойми от кого. Конечно, она меня не хотела. И старалась жить так, будто меня нет, – произнес он, отвернувшись от меня в сторону дома.
– По большой любви она тебя родила, – сказала я и тут же пожалела.
– Только любовь – не ко мне.
– Перестань! Любит она тебя. – Я шагнула к нему, собираясь обнять этого маленького обиженного мальчика, но одернула себя: он уже совсем не мальчик; этот парень выше меня на полторы головы, да еще и курит.
– Знаю, что любит, – ответил он очень серьезно.
– А чего тогда бесишься?
Ростик со злостью растоптал окурок и потер ладонями лицо.
Потом, повернувшись ко мне, заговорил:
– Она мне запретила собаку спасти.
– Какую собаку?
– Когда мы только сюда переехали, мама с Гамлетом вечно где-то пропадали. Я один тут тусил. А за забором у соседей жила собака. Не знаю, как ее звали по-настоящему, но я звал ее Жучкой, потому что у бабушки в моем детстве была Жучка, тоже черная. Соседи ее держали во дворе зимой и летом, голодом морили, мучили по-всякому. Она плакала по ночам. Я спросил маму, куда можно позвонить, ведь это же Америка, тут есть службы. А она сказала, что нельзя звонить. Мол, это их дело. Мы тут на птичьих правах, ни с кем ссориться не будем. Надо всем нравиться. На семью ей пофиг. Лишь бы все остальные считали ее идеальной.
– А что стало с собакой?
– Сбежала. И ее машина сбила.
Он достал из кармана пачку сигарет и снова закурил.
– Блин.
– Ага. И все из-за меня. Потому что я не смог послать маму подальше и сделать, как считаю нужным. Слабину дал. Ну и из-за нее, конечно. Она мне помешала.
– Ростик, можно я затянусь? – Вместо ответа он протянул мне сигарету. – Спасибо. Я думаю, в таких вещах виноваты только те, кто совершает жестокость. Кто мучил, кто наехал. Не Ира, не ты. Ты ведь не причинил ей зла, просто не сумел помочь. А эти люди, которые издевались над собакой, должны понести наказание. Оно обязательно их настигнет. Я верю.
Ростик вдруг улыбнулся широко и искренне.
– Ты веришь в справедливость мира, Саша?
– Пытаюсь.
– Я знаю, что произошло в Петербурге. Слышал, как мама Гамлету рассказывала. – Он прикурил еще одну сигарету, для себя. – У тебя ведь нервный срыв случился, потому что ты себя винишь, так? Якобы не смогла остановить того подонка, хотя знала, что он убьет ту девушку? Я думаю, люди, которые довели до смерти эту несчастную собаку, должны быть наказаны. Но и мы тоже… ты и я… – Его монолог прервался на полуслове резким хлопком двери.
Ростик бросил сигарету на землю. Я быстро накрыла ее кроссовкой.
– Ты что, куришь?! – закричала Ира, обращаясь к Ростику. – Охренеть, блин! Не ври мне. Не отпирайся!
– Ир, не кричи на него, это я.
– Дура! – Ее большие глаза горели яростью. – С ума сошла! Ты же нас всех спалишь. Одна искра – и все!
Не знаю, что именно сблизило нас с Ростиком – ночные откровения или то, что я отмазала его тогда от матери, но всю последующую неделю он как бы случайно заглядывал ко мне в подвал, болтал со мной о музыке, показывал тиктоки. А однажды предложил проехаться вместе на автобусе до центра – выбрать подарок для Ирки на день рождения, который ожидался в грядущую субботу. После тридцати она запретила всем упоминать ее возраст, но дни рождения все равно очень любила и непременно праздновала. У нее вообще имелось такое свойство – собирать вокруг себя людей. Она была как нитка, а мы все – бусины на ней, разнокалиберные, непохожие между собой, но связанные воедино. Глядя на то, как Ира и Гамлет болтали за завтраком, как буднично целовали друг друга в щеку перед тем, как разъехаться по работам (он – преподавать математическую лингвистику в Беркли, а она – продавать недвижимость), я гордилась тем, что свела их вместе; тем, что этот дом, этот белый ковер и кофейные кружки ручной работы – все это стало возможным благодаря моему великодушию. Я позволила ей забрать его себе, когда ей было нужнее. А теперь, когда я попала в беду, они позвали меня сюда. Все справедливо. Мне не приходилось испытывать неловкость, когда я ела их еду и по двадцать минут стояла под горячим душем, зная, насколько дорогая вода в этой части света. Я заслужила это. Я разрешила всему этому сбыться. Я должна чувствовать себя демиургом, а не бедной родственницей.
Город пугал меня. Сколько мы с Ростиком ни бродили по улицам, ни катались на трамваях и ни снимали видео для моих подписчиков в театре Кастро, я словно не могла поверить в его реальность. Никогда я не видела так много белого, так много синего. Я вздрагивала от криков попугаев, прячущихся в эвкалиптовых кронах. Ловила приступы паники от вида ползущего с воды тумана в парке Пресидио.
Ростик пересказывал мне информацию со школьной экскурсии:
– Первые белые люди, приехавшие в Калифорнию, искали здесь сокровища. Они так боялись за свое золото, добытое кровью, что вся эта бухта – крепость, посмотри. Они были готовы стрелять и построили здесь батареи для своей артиллерии…
Я верила ему. Мы карабкались на крыши заросших мхом бункеров, то и дело сползая по влажному цементу на пятках кроссовок. Мы прошли двадцать пять тысяч шагов – вверх и вниз, вниз и вверх, – пока не набрели на магазинчик керамики где-то в районе парка Золотые Ворота. И там купили для Иры подарок: кофейник и сахарницу, почти подходящие к чашкам. Затем двинулись дальше. Ростик рассказал о Чарли Мэнсоне[2], который, как оказалось, жил на одной из этих маленьких улочек – еще до девочек, культа и безумия. Я спросила его мнение о последних новостях в деле Зодиака[3]. Он признался, что тоже пытался разгадать его шифр, они с Гамлетом бились над ним весь локдаун, чем ужасно бесили Иру, но так ничего и не поняли. Имя убийцы оставалось загадкой.
На следующий день, в субботу, мы праздновали день рождения Иры. Тридцать четыре. Но она говорила, что двадцать девять. Отмечали в ресторане в Норт-Бич – модном заведении, дорогом и бездушном, с минималистичным интерьером и огромным выбором коктейлей. Ирины друзья – сплошь иммигранты. В отличие от Гамлета, который даже говорить начал с акцентом из-за чтения лекций на английском, Ирин круг общения
