проникнуть сюда лишь на несколько футов. Дальше он просто рассеивался, а тени начинали плавно двигаться вперед.
Глупости. Это же просто труба из бетона. Опасная, конечно: протискиваться в решетку и спускаться по ней не захотел бы никто – но не потому, что в мрачных недрах трубы что-то поджидает, а потому что можно споткнуться, упасть и разбить себе голову, как вечно повторяла их мать.
В тот день мальчики пришли к трубе, когда на болото уже ложились тени. Кувшинчики хищного растения «непентес», похожие на перевернутые колокольчики, отливали бронзой в свете закатного солнца. Существа, которые днем спали, теперь выползали из своих логовищ.
Клэйтон углубился в болото в резиновых сапогах, поднимая тучи комаров. Спортивные штаны Люка промокли до нитки уже на первых подступах. Он отчаянно отбивался от злых насекомых. Пушистые венчики хлопковой травы, торчащие из болота, напомнили Люку о кролике Питере[12], заставив представить заросли травы, скрывающие тысячу утонувших кроликов, погруженных в коричневую жижу, с выставленными из воды хвостами.
Братья добрались до устья трубы. Молодая луна светила серебряной монетой в омуте черных небес.
По ходу трубы братьям попадались полупрозрачные, сплошь пронизанные прожилками мешочки, каждый размером примерно с мраморный шарик бычьей крови. Они были собраны в липкие гроздья, похожие на кисти винограда-альбиноса или яйца мухи-мутанта.
– Они вылупляются, – сказал Клэйтон. – Идеально.
Мешочки разрывались, выпуская наружу восковых существ с жгутиковыми хвостами. Они подбирались к краю трубы и со звучным «буль» падали в воду.
– Головастики – интересные создания, – заметил Клэйтон. – Ни одна другая амфибия не претерпевает таких значительных изменений, становясь взрослой. У людей при рождении много костей, что срастаются по мере роста, но мы не отращиваем новые руки или ноги и не теряем никаких частей тела по мере взросления. Люди, – заметил он с ноткой неподдельной грусти, – скучны.
Люк всегда испытывал невероятную благодарность за такие моменты, когда брат относился к нему как к человеку. В такие мгновения Клэйтон и сам больше всего напоминал нормального мальчика, полного юношеского восторга.
Мамаши лягушки протестующе заквакали, когда Клэйтон при помощи сети стал ловить головастиков и ссыпать в ведро, принесенное Люком. Изнутри трубы донесся странный звук, и от него в голове все завибрировало.
Он повторился еще раз – звук скольжения, будто что-то катилось вниз по сливу. Ну да, труба ведь не что иное, как слив, просторный и длинный. Логично, что то, что выкашливается из трубы такого размера, должно быть тоже массивным. Призрачные пауки забрались на шею Люка. Его рот пересох, наполнился вкусом нафталина, покрытого удушливым слоем пыли. Болото замерло. Жабы перестали квакать, даже насекомые, казалось, прекратили жужжание. Остались лишь сосущие и захлебывающиеся шумы, исходящие от трубы. Сам звук – или его источник – приближался незаметно… но не слишком-то незаметно. Возможно, кто-то хотел быть услышанным.
К хлюпанью присоединилось неприятное пощелкивание, напоминающее о тараканах, суетящихся за размякшей гипсокартонной стеной, или о зазубренных когтях, скребущих по заросшему мхом бетону. Вход в трубу был запечатан мелкоячеистой решеткой из арматуры – о, держитесь подальше, несносные детишки! Иногда дети, увы, ведут себя глупо. Даже такие умники, как Клэйтон. Приходят на какое-то глухое болото после наступления темноты – якобы головастиков насобирать. Удаляются от безопасных созвездий уличных фонарей – черт возьми, а чего бы не сразу на другую планету? Дети тут могли бы запросто пропасть, и никто бы не хватился их до утра. Трагедия, но такое случается. Даже умному ребенку иногда приходят в голову глупости. Иногда они становятся последним, что вообще приходит ему в голову…
Челюсти Клэйтона были крепко сжаты, взгляд прикован к какой-то точке над входом в тоннель. Звук раздался снова, на этот раз ближе: сдавленное и насмешливое бульканье огромного рта, давящегося куском гниющего мяса.
Головастики задевали спортивные штаны Люка, проносясь по воде мимо, убегая прочь. Ему захотелось уменьшиться в размерах, стать таким же мелким и незначительным, как они, и убежать вместе с ними. Он жалел, что у него нет такого крошечного мозга, как у головастика, ибо его собственные серые клеточки активно продуцировали страшные образы и нелепые, фантастические подозрения.
Решетка остановит того, кто идет сюда. Она же не дает глупым детишкам пробраться внутрь? Вот и тому, что живет там, внутри, не даст пролезть наружу.
Но Люк знал, что это неправда. Что бы это ни было – что-то явно опасное, и угроза от него улавливалась на подсознательном уровне, – оно может сломать решетку, как поделку из спичек… или просочиться сквозь стальные прутья.
Братья медленно попятились, как от берлоги пока еще спящего медведя. Дыхание Клэя стало прерывистым, похожим на лошадиное ржание. Люк отвел глаза, не решаясь взглянуть на трубу. Слышимая, но не видимая угроза все еще отчасти нереальна, так? Что угодно этот звук могло издавать – скажем, мутная вода, журча, протекала через древние бутылки и банки с пробоинами… а может, она струилась по выбеленным водой скелетам утонувших животных.
Но если это увидеть, установить зрительный контакт с ним…
Едва подошвы братьев коснулись сухой земли, они повернулись и стали карабкаться вверх по галечному склону, бросив ведро и сетку.
Они выбежали на освещенную луной дорогу и рванули так быстро, как только могли.
Какой-то безрассудный порыв заставил Люка оглянуться через плечо. Только один раз – и всего на секунду. И… он что-то увидел. Он мог бы поклясться в этом. Что-то двигалось. Рука? Нет-нет, не совсем. Слишком вытянутая, чтобы принадлежать человеку, конечность; пальцы на ней – в два раза длиннее, чем у всех живых существ, каких Люк когда-либо видел, усохшие и небывалые; каждый венчался жестким когтем-серпом, отражавшим лунный свет.
Рука-монстр осторожно провела когтями по ржавой арматуре – взад-вперед, взад-вперед, – словно играя на арфе. Это был по-своему мягкий, манящий жест. Давай, Лукас. Сюда. Приводи и своего брата. Трое – это еще не толпа.
Люк чувствовал, что теряет контроль над ногами – они вот-вот повернут назад, и тогда ему хана, – но Клэйтон дернул брата за руку так сильно, что та чуть не вывернулась из сустава. Наутро кожу на его ключице покрыл выводок синяков.
– Нет, не надо, – вот и все, что сказал Клэй. Его шея была напряжена, как будто он боролся с парой настойчивых рук, пытавшихся заставить его взглянуть на трубу. – Лучше не смотри.
Они повернулись и бежали, пока их легкие не начали гореть, пока труба и ее жилец не остались далеко позади.
На следующее утро Люк отнесся к инциденту скептически. То была игра
