Несколько месяцев назад Дин показал мне это. Он пытался убедить меня уйти из программы обучения прирожденных. Он сказал мне, что убийства и хаос – это язык, который никто не должен стремиться изучить.
Поняв, что не одна, Селин повернулась ко мне, бултыхая ногами.
– Не обижайся, но вы все совершенно не умеете скрывать тот факт, что работаете на ФБР.
Она была сестрой Майкла. Здесь она была в безопасности. Но, если она здесь задержится, это может измениться.
– Тебе лучше уйти, – сказала я ей. – Возвращайся к учебе.
Селин подплыла к краю и выбралась из бассейна. Вода стекала с ее тела. Наверное, было холодно, но она не дрожала.
– У меня постоянно не получается делать то, что «нужно».
То же самое я слышала и от Майкла – не единожды.
– Ты в порядке? – спросила Селин.
– Нет. – Я не стала вдаваться в подробности и решила вернуть вопрос ей: – А ты?
Она присела на край, спустив ноги в воду, и запрокинула голову, глядя в небо.
– Я пробую эту новую тему, – сообщила она. – Предельную честность. Никаких секретов. Никакой больше лжи. – Это была девушка с картины – та, которая нарисовала автопортрет ножом. – Так что, отвечая на твой вопрос, Кэсси, я не в порядке. Я невероятно и, возможно, необратимо не в порядке. Вот что случается, когда дорастаешь до семи лет и выясняешь, что твой отец – не твой отец, а его лучший друг – да. Вот что случается, когда в четырнадцать мать спьяну признается твоему биологическому отцу, что ты его дочь. И вот что случается, когда упомянутый биологический отец наконец-то понимает, что ты знаешь, и загоняет тебя в угол в твоей собственной студии, чтобы сообщить тебе, что твой отец – человек, который тебя вырастил, его деловой партнер и якобы друг – тебя испортил. Что ты стала бы намного лучше, если бы тебя контролировал он. Что, если бы у него был шанс, он выбил бы из тебя дурную кровь еще в детстве, как выбил ее из сына.
Дурную кровь. Я могла представить, как Тэтчер Таунсенд произносит эти слова, могла представить, как он выбивает из Майкла слабости, которые видел в себе. А потом я подумала о Лаурель – о том, как ее воспитали, о том, чего от нее ждали.
Кровь принадлежит Пифии. Кровь принадлежит Девяти.
– Как ты узнала? – спросила я хрипло, пытаясь сосредоточиться на настоящем времени, а не на том, в какую цену мои действия обойдутся единственному человеку в этом мире, кого я поклялась защитить. – Когда тебе было семь, как ты узнала, что Тэтчер Таунсенд – твой отец?
– Посмотрела на его лицо, – просто ответила Селин. – И посмотрела на свое – не просто черты лица, не губы или нос, а скрытая за ними структура. Кости.
Я всмотрелась в лицо Селин в поисках сходства с отцом Майкла, но не могла его разглядеть.
Наверное, Селин почувствовала мой скептицизм.
– Я никогда не забываю лица. Я могу посмотреть на человека и с одного взгляда понять, как под кожей выглядят его лицевые кости. Жутко, понимаю, но что я могу сделать? – Она пожала плечами. – Прирожденный талант.
Дыхание застряло в горле. Селин не знала подробностей о программе – почему ФБР привезло нас сюда, на что мы способны. Она не знала, что такое быть прирожденным – в точном смысле слова. Но я вспомнила, как Майкл рассказывал, что с детства она всегда рисовала лица, вспомнила то цифровое фото, на котором были изображены она и Майкл. Она взяла их детские фотографии и с потрясающей точностью перемотала время вперед.
Есть программы, которые рассчитывают, как лицо будет меняться с возрастом. В моих мыслях отдавались слова Слоан, и я подумала о том, какую роль сыграла генетика в том, что мы стали прирожденными. Окружение, в котором мы росли, отточило наш дар – но зерно должно было быть заложено с самого начала.
И Селин была сестрой Майкла.
– Когда я сказала, что ты должна уйти, я была серьезна, – сообщила я Селин. Голос царапал горло, словно наждак. – Но прежде чем ты уйдешь, мне нужна одна услуга.
Глава 25
Лицо, которое смотрело на меня с рисунка Селин, было мне знакомо.
Найтшейд.
Сходство, с которым единокровная сестра Майкла изобразила его, пугало – вплоть до мальчишеского выражения глаз на лице убийцы.
«Семь, – подумала я, ощущая, как сердце яростно колотится в груди. – Семь Мастеров, семь способов убивать. Последовательность была предсказуемой и начиналась с Мастера, который топил жертв, – а завершалась ядом. Найтшейд – Седьмой».
Найтшейд – Мэйсон Кайл.
Та часть меня, которая казалась онемевшей и пустой с того момента, когда я узнала, что Мастера забрали Лаурель, пошла трещинами, как лед под ударами лома. За последние десять недель ФБР не удалось узнать ничего о прошлом Найтшейда. Теперь у нас было его имя. Мы знали, где он родился. И – что важнее всего – мы знали, что он очень старался скрыть эту информацию.
Это ты привел Лаурель в Вегас. Это ты сказал нам, кто она.
Мне показалось, будто у меня вырвали внутренности, будто все, что было внутри меня, вытекает наружу. Человек с этого рисунка убил дочь Джуда. Он следил за нами, а когда мы поймали его, он преподнес мне Лаурель, словно подарок. Почему? У него были такие инструкции? Все это была часть какой-то безумной игры?
Я нашла агента Стерлинг в кухне – она сидела напротив Бриггса. Руки сложены на столе. В нескольких сантиметрах от его рук. Ты не позволишь себе дотронуться до него. Ты не позволишь ему дотронуться до тебя.
Это она привела меня к Лаурель. Она не станет обвинять в этом Бриггса. Она не станет обвинять меня. После смерти Скарлетт агент Стерлинг ушла из ФБР – потому что обвиняла себя.
– Селин Делакруа – прирожденная. – Я заговорила от порога. Сейчас никто из нас не мог позволить себе такую роскошь – предаваться чувству вины. – Она спрогнозировала возрастные изменения по фото, которое нашла Слоан. Найтшейда зовут Мэйсон Кайл. Мы можем это использовать. – Мой голос сорвался, но я заставила себя продолжать: – Мы можем его использовать.
Глава 26
На организацию интервью ушло шестнадцать часов. По одну сторону стекла Бриггс и Стерлинг сидели напротив Найтшейда. По другую сторону за ними наблюдали Дин, Майкл, Лия и я.
Мы оставили Слоан дома с Селин и Джудом. Единственным взрослым по нашу сторону стекла был отец агента Стерлинг.
«Это сработает, – подумала я, ощущая, как сжимается горло. – Это должно сработать».
– Понимаю, вы уверены, что вам нечего нам сказать. – Агент Стерлинг начала допрос так, словно это была беседа, словно она хотела принять во внимание чувства и предпочтения серийного убийцы. – Но мне показалось, что это фото может изменить ваше мнение.
Она положила на стол фото – нет, еще не фото Мэйсона Кайла. Сначала агенту Стерлинг нужна была точка доступа, что-то, что начнет подтачивать способность убийцы хранить молчание. В этом случае – фото Лаурель.
– Вы звали ее Лаурель? – спросил агент Бриггс. – Или Девять?
Нет ответа.
– Она у них, вы знаете. – Агент Стерлинг говорила ровно и спокойно, но в ее голосе проступало напряжение, словно каждое слово, которое срывалось с ее губ, было живым существом. – Мы спрятали ее, но недостаточно хорошо. Они ее нашли. Может, они всегда знали, где она. Может, просто не спешили.
«Я должна была ее защитить, – в отчаянии подумала я. – Я должна была быть там».
Дин, стоявший рядом, положил руку мне на затылок. Я хотела отдаться его прикосновению, но не стала. Я не заслуживала прикосновений. Я не заслуживала чувства безопасности. Я не заслуживала ничего, кроме этого – сидеть и наблюдать за тем, как человек, убивший дочь Джуда, потянулся к фото Лаурель.
– Вы привезли ее с собой в Лас-Вегас, – произнесла агент Стерлинг. – Для чего?
– Если бы я не знал, кто вы, – прокомментировал Бриггс, когда стало ясно, что Найтшейд не собирается произносить ни слова, – я бы решил, что вы за нее переживали. Что вы хотели избавить ее от жизни, которую она вела.
