его виска.
Рози!
Кристиан стоял как вкопанный и не шевельнулся даже тогда, когда веснушчатая рука обогнула его и медленно, осторожно забрала пистолет.
Лишь когда ствол перестал быть направлен на Сибиллу, рука стремительно отдёрнулась. Появилась другая — в ней была палка, которую тут же отшвырнули в сторону, а пистолет упёрся Кристиану в висок.
Быстрым движением человек сдёрнул с головы платок. Из-под него хлынули волосы такого красного цвета, какой Сибилла видела лишь у одного человека.
— Рози, — прошептала она. — Как…?
— Деточка, — сказала Рози, — неужели ты правда думала, что я тебя брошу?
— Но…
Рози отмахнулась.
— Потом. Для начала — что с твоим мальчиком?
— С моим… Его не существует, — сказала Сибилла и почувствовала, как мгновенно защипало в глазах.
— Что?! — Рози широко распахнула глаза. — Ты уверена?
Сибилла на секунду замешкалась, но потом кивнула.
— Господи! Ты мне всё расскажешь в подробностях, но сперва давай уберёмся отсюда, пока этот зомби не вернулся. И этого господина мы на всякий случай прихватим с собой.
Она убрала пистолет от головы Кристиана и вдавила ствол ему в спину. Что церемониться она не собирается, Сибилла поняла по его скривившемуся от боли лицу.
— Убери сейчас же оружие, чёрт возьми! Вы не проедете и километра! Ганс с удовольствием перережет тебе глотку.
— Знаешь, что меня удивляет, мразь? — невозмутимо произнесла Рози. — Для человека, который так громко хорохорится, ты здо́рово трясёшься. Замёрз, что ли?
Сибилла всё ещё не могла прийти в себя. Буря в голове не унималась.
— Рози, я думала, ты… О господи. Рози, я… Мне так жаль.
Рози покачала головой, хлопнула Кристиана по плечу свободной рукой и указала на край парковки, где стоял тёмный «Рено Клио».
— Туда! Живо, шевелимся!
Сибилла двинулась следом, как в трансе. Когда они подошли к машине, Рози протянула Кристиану ключ:
— Ты за руль. Я сяду позади тебя и буду держать ствол у твоего затылка. И чтобы было предельно ясно: мне до смерти надоели наглые трусы, которые измываются над женщинами. И у меня не будет ни малейших угрызений совести всадить тебе пулю в голову, потому что ты — жалкий преступник, а если я застрелю жалкого преступника — это самооборона. Всё понятно?
ГЛАВА 37.
Ганс был в ярости.
Ты меня поцеловал, — сказала Джейн. А Роб — он пошёл бы и дальше, если бы она не оказалась такой недотрогой. Она его отвергла.
Хрупкая. При этой мысли что-то вспыхнуло в Гансе. Но это был лишь краткий всполох — и мысли снова вернулись к Робу.
Мало того что тот пытался очернить Джейн — он ещё и унизил его перед ней.
Роб переложил на него вину за собственную несостоятельность. Джейн ни за что не покинула бы отель незамеченной, если бы Роб находился в своём номере, а не торчал у него.
И он смел им командовать — хотя не был его начальником.
Ганс никогда не показывал, что разгневан. Он не позволял себе даже той внутренней дрожи, что рвалась наружу. Когда злишься на кого-то, причина чаще всего в том, что не можешь наказать этого человека за его идиотское поведение. Но если методично карать каждого, на кого имеешь основания гневаться, — ярость перестаёт тебя терзать. Ведь ты знаешь наверняка: возмездие придёт.
Ганс стремительным шагом миновал ресепшн. Краем глаза отметил парня с жёлтыми волосами, но не удостоил его вниманием — знал, что тот не посмеет его задержать.
Каждый раз при виде этого типа хотелось выхватить штык-нож от «ФАМАС» из кожаной кобуры и собственноручно срезать ему эти жёлтые патлы.
У одной из дверей под галереями Ганс набрал пятизначный код — 5–3–7–9–8, — и замок открылся с негромким гудением.
Он вошёл в широкий коридор, от которого по обеим сторонам ответвлялись узкие проходы. За ними располагались кабинеты администрации «CerebMed».
Звук его быстрых шагов тонул в густом тёмно-синем ковролине, которым был застелен весь офисный блок. Ганс свернул в один из боковых коридоров — тот уходил вправо и через несколько метров упирался в дверь.
Здесь тоже требовался код, но в отличие от первой двери рядом с цифровой панелью находилась ещё одна коробочка с гладкой серой поверхностью. Он достал из кармана бумажник, извлёк пластиковую карту и поднёс к серому окошку. Электроника отозвалась пронзительным писком. Затем он ввёл персональный PIN-код, раздался ещё один сигнал — и наконец послышалось знакомое гудение запорного механизма.
Дверь была открыта.
Сразу за ней вела вниз бетонная лестница — семнадцать ступеней.
Ганс считал их всякий раз, когда спускался в лаборатории. Поднимаясь или спускаясь по любым другим лестницам, он и думать не думал о количестве ступеней. Но именно на этой — единственной, особенной — он однажды без всякой причины их пересчитал. А в следующий раз пересчитал снова, потому что забыл, сколько их было.
И это стало привычкой. Только здесь. Только на этой лестнице.
Он оказался в коридоре, освещённом рядом неоновых ламп, и повернул налево.
Ярости больше не было. Необходимость наказания для этого типа была зафиксирована, и не имело смысла задерживаться на этом дольше. Разумеется, было бы любопытно просчитать тысячу возможных последствий, которые повлечёт за собой кара для Роба, — но сейчас для этого не время.
Ганс почувствовал, как внутри поднимается то возвышенное ощущение власти, которое охватывало его всегда, когда собственными действиями он менял чью-то судьбу.
Навстречу вышел мужчина в белом халате и коротко кивнул. Ганс кивнул в ответ — он его знал, тот входил в команду Доктора.
С этими людьми Ганс почти не пересекался, видел их лишь изредка, случайно, в кабинете Доктора. Они отвечали за доноров. Чем именно они занимаются, Ганс обычно узнавал лишь тогда, когда приходилось вмешиваться.
Как сейчас — в случае с Джейн Доу.
Не доходя до массивной стальной двери, из-за которой появился человек в белом, Ганс свернул в сторону. Эта дверь была защищена ещё надёжнее прочих. Здесь помимо персонального цифрового кода требовался не пропуск, а отпечаток большого пальца.
К помещениям за ней Ганс не имел допуска. По крайней мере — в одиночку. Но вместе с Доктором он бывал там уже не раз.
Там располагались лаборатории неофициального исследовательского отдела. В отличие от первого этажа здания «CerebMed», где большинство учёных занимались тем, о чём то и дело писали газеты и рассказывало телевидение, здесь работал лишь узкий
