— К черту русских! — разозлился Кетчем". — Мне сегодня здорово достанется от всех, вплоть до вице-президента. Я не успею вернуться, как меня тут же с ним свяжут. И каждый будет интересоваться, каким образом могло такое произойти. И что мне им говорить, Стив?
— Мы и раньше иногда сталкивались со сложностями, — задумчиво сказал Андерсон. — Но такого еще не было. Вы видели результаты последнего психиатрического обследования Волтерса, Всего два месяца назад. Нормален, умен, не женат, хорошо адаптируется к стрессовым ситуациям, честолюбив лишь в пределах служебных обязанностей, пунктуален в выполнении приказов, прошлой осенью входил в состав команды-победительницы на соревнованиях по запуску ракет в Вандербурге. Воображения не больше, чем вон у того мешка с углем. В общем, идеальный персонаж для службы на ракетной базе.
Кетчем закурил сигару и выпустил облако дыма.
— Так что же тогда произошло? Андерсон покачал головой и уставился на опускавшийся вертолет.
— Ничего не понимаю. Волтерс знал, что завершающая процедура активации механизма запуска ракеты может быть осуществлена лишь в тандеме еще с двумя операторами, находящимися в отдельном контрольном центре. Он знал, что компьютеры будут выдерживать пятисекундную паузу, пока не получат оттуда подтверждения. Но ни за что ни про что убил Била и застрелился сам.
— Эта записка у вас? — прорычал Кетчем, не вынимая сигары изо рта.
— Так точно, сэр.
— Отдайте ее мне.
Предсмертная записка Волтерса была вставлена в пластиковую планшетку, хотя Кетчем не видел в этом никакого смысла, уж конечно, никто не станет снимать с нее отпечатков пальцев. Сквозь пластик была отчетливо видна запись: «В. Б. — К. А. Б. Королевская пешка на В6. Следите за своими ходами, Кристиан».
— Какой-то шифр, да, Стив? — спросил Кетчем. — Этот шахматный бред что-нибудь говорит вам?
— Нет, сэр.
— Как вы думаете, может быть, К. А. Б. — это Комитет Авиационной Безопасности?
— Не вижу в этом особого смысла, сэр.
— А что это за бред про Кристиана? Волтерс что, верил в реинкарнацию или нечто похожее?
— Нет, сэр. Согласно показаниям капеллана базы, лейтенант был унитарном, но службы в церкви никогда не посещал.
— Буквы В, и Б, могут означать Волтерс и Бил, — предположил Кетчем, — но какой в этом смысл? Андерсон покачал головой.
— Ни малейшего представления, сэр. Может, разведка или ФБР что-нибудь выяснят. По-моему, вот в том зеленом вертолете прилетел фэбээровец из Денвера.
— Как мне не нравится, что они суют в это свой нос! — проворчал Кетчем, вынул сигару изо рта и сплюнул.
— Таков закон, сэр, — откликнулся Андерсон, — они обязаны заниматься этим.
Генерал Кетчем бросил на полковника такой взгляд, что тот вынужден был опустить глаза и со страшной заинтересованностью начать рассматривать складку на своих брюках.
— Ладно, — наконец промолвил Кетчем, отбрасывая в сторону сигару, — пошли к этим гражданским попугаям. Хуже не будет. — Кетчем развернулся на каблуках и четким военным шагом направился к стоявшей в отдалении группе людей.
Полковник Андерсон наклонился к брошенной генералом сигаре, удостоверился, что она погасла, и вприпрыжку бросился догонять командующего.
Глава 8
Мелани
Жизнь каким-то образом стала казаться более безопасной.
Сквозь шторы и ставни просачивался мягкий свет, бросая отблески на знакомые предметы — темную спинку моей кровати, высокий шкаф, сделанный по заказу моих родителей в год наступления нового века, мои гребни на туалетном столике, лежащие в том же порядке, в котором они лежали много лет назад, стеганое одеяло бабушки, которым были покрыты мои ноги.
Приятно было просто лежать и прислушиваться к деловитой суете людей, заполнявших дом. Говард и Нэнси расположились в гостевой комнате, по соседству с моей спальней, которая когда-то принадлежала родителям. Сестра Олдсмит спала на раскладушке рядом с дверью в моей комнате. Мисс Сьюэлл большую часть времени проводила на кухне, готовя для всех еду. Доктор Хартман жил через двор, но, как и остальные, в основном находился в доме, следя за состоянием моего здоровья. Калли спал в маленькой комнатке за кухней, которая когда-то принадлежала мистеру Торну, но спать ему приходилось не так уж много. По ночам он сидел в кресле у входной двери. Черномазый юноша спал на лежанке, которую мы соорудили для него на заднем крыльце. По ночам все еще было прохладно, но он не возражал.
Мальчик Джастин проводил много времени со мной. Он расчесывал мне волосы, отыскивал книги для чтения и всегда находился под боком, когда мне нужно было послать кого-то с поручением. Иногда я просто отправляла его в свою комнату для шитья, и он сидел там в плетеном шезлонге, наслаждаясь лучами солнца, видом неба за сучьями деревьев и ароматом новых растений, которые покупал и рассаживал Калли. Мои фарфоровые статуэтки снова красовались в застекленной этажерке, которую я заставила негра починить.
Было что-то приятное и волнующее в том, чтобы наблюдать за миром глазами Джастина. Его чувства и восприятие были настолько обострены, настолько незамутнены какими-либо корыстными соображениями, что иногда казались чуть ли не болезненными, и уж конечно, они завораживали. С каждым разом мне становилось все сложнее сосредотачивать свое внимание в пределах собственного тела.
Сестра Олдсмит и мисс Сьюэлл с оптимизмом наблюдали за процессом моего выздоровления и настойчиво продолжали проводить все терапевтические мероприятия. Я позволяла им это и даже отчасти поощряла, ибо не испытывала ни малейшего желания снова начинать ходить, говорить, что означало бы возвращение в этот мир. Однако в какой-то мере обещанное ими улучшение пугало меня, ибо я понимала, что оно неизбежно повлечет за собой ослабление моей Способности.
Каждый день доктор Хартман осматривал меня, ободрял и проводил необходимые исследования. Сестры купали меня, каждые два часа переворачивали с боку на бок и двигали мои конечности, чтобы суставы и мышцы не костенели. Вскоре после нашего возвращения в Чарлстон они приступили к процедурам, которые требовали активного участия с моей стороны. Я уже могла двигать левой рукой и ногой, но когда я совершала это, контролировать мое маленькое семейство становилось очень тяжело, поэтому вскоре мы ввели обычай, чтобы в течение часа моих оздоровительных процедур все, за исключением сестер, замирали и требовали бы от меня внимания не больше, чем лошади в стойле.
К концу апреля я снова стала видеть левым глазом и смогла двигать своими конечностями. Я странно ощущала левую половину своего тела, словно лицо, рука, бок, бедро и нога постоянно находились под новокаиновой блокадой, однако неудобств мне это не доставляло.
Доктор Хартман гордился мною. Он говорил, что я представляю собой редкий случай, так как в первые недели после кровоизлияния в мозг функции моих органов чувств были полностью заблокированы. И хотя наблюдалась картина явного левостороннего паралича, признаков пароксизма или нарушений зрения не было.
Тот факт, что я молчала в течение трех месяцев, вовсе не означал, будто доктор заблуждался, полагая, что я не страдаю дисфункцией речи, столь часто встречающейся после удара. Я говорила каждый день — но устами Говарда, Нэнси, мисс Сьюэлл или еще кого-нибудь. После длительных разговоров с доктором Хартманом я пришла к собственному выводу, почему эта способность не была у меня нарушена.
Инсульт поразил лишь правое полушарие мозга, речевые же центры, как у большинства людей, более активно пользующихся правой рукой, у меня были расположены в левом, неповрежденном полушарии. Но доктор Хартман объяснял, что зачастую больные со столь обширными кровоизлияниями временно перестают говорить, пока функции речевых центров не перемещаются в новые, неповрежденные участки мозга. Я поняла, что из-за моей Способности подобные перемещения происходили со мной постоянно. Теперь же, когда она возросла, я не сомневалась в том, что смогу восстановить все функции своего организма даже в том случае, если будут повреждены оба полушария. В моем распоряжении находился неограниченный запас здоровой мозговой ткани! Каждый, с кем я вступала в контакт, становился моим донором — нейронов, синапсов, речевых ассоциаций и запаса воспоминаний.
