назад никого не волновало, что детей систематически калечат, так, что ли?
Брозиус подошел ближе и присел на край стола рядом с Менкхоффом.
— Волновало. Но тогда никому и в страшном сне не пришло бы в голову заводить уголовное дело против одной из самых влиятельных семей Кёльна. По крайней мере, никому из тех, кто хотел сохранить свою работу и продолжать жить в этом городе.
— Оставим в стороне то, что я об этом думаю, — нахмурился Менкхофф. — Влияние Россбаха уже тогда было настолько велико?
— Ну, его компания росла стремительно. Он быстро стал крупным работодателем и сумел в кратчайшие сроки наладить связи вплоть до самых высоких политических кругов.
— Полное дерьмо, — отрезал Менкхофф, краем глаза заметив, как Брозиус удивленно вскинул бровь. Ему было всё равно.
— Значит, что мы имеем. У нас есть женщина, которая регулярно и жестоко истязает своего маленького сына, о чем знают все. Но никто ничего не делает, потому что это может повлечь за собой «неприятности». А затем, совершенно внезапно, эта женщина отправляется с малышом кататься на лодке по Рейну — чего ей раньше никогда не приходило в голову. При этом она заботится о том, чтобы единственного человека, который по-настоящему переживал за Мануэля — его старшей сестры Евы — с ними не было.
Менкхофф начал мерить кабинет шагами.
— Мальчик якобы сам расстегивает спасательный жилет, а она этого «не замечает» — что, к слову, чертовски напоминает мне ту байку про трехлетку, который крадет сигарету отца и сам себя прижигает. И когда жилет расстегнут, малыш падает в воду и тонет, а его тело так никогда и не находят. Дело оформляют как несчастный случай, и концы в воду!
Брозиус мрачно кивнул. Двое молодых коллег сидели как вкопанные, во все глаза глядя на Менкхоффа.
— Знаете, что это такое? Это отборное дерьмо. Менкхофф резко отвернулся и сделал несколько шагов к выходу. Когда Брозиус окликнул его, он остановился, развернулся и подошел обратно, не дав начальнику вставить ни слова.
— Теперь я хотя бы понимаю, почему Ева Россбах такая странная. Я бы очень удивился, если бы эта сука ограничилась издевательствами только над сыном, особенно учитывая, что Ева была ей даже не родной, а падчерицей. И я более чем понимаю её сомнения в том, что младший брат действительно погиб в результате несчастного случая.
— А что скажешь о её теории, будто он всё ещё жив? — спросил Брозиус.
— Понятия не имею. Но в этой семейке нет ничего невозможного.
ГЛАВА 47.
Бритта чувствовала себя паршиво. Она шла по какой-то улице, не обращая внимания на то, где находится.
Она видела, как он убил ещё одну женщину. Не просто догадывалась или знала, как в двух предыдущих случаях, — нет, на этот раз она видела всё собственными глазами.
Ей было глубоко плевать, жива какая-то шлюха или мертва. Но её терзало другое: он позволил ей наблюдать. Бритта понимала — она ни за что не смогла бы этого увидеть, если бы он сам того не захотел. Он был слишком умён для подобных промахов.
Нет, этот ублюдок намеренно её приманил, а потом разыграл спектакль — будто бы не замечает, что она за ним следит. Бритта была уверена: он наслаждался этим чувством. Чувством абсолютной власти — убить человека у неё на глазах, зная, что она не в силах этому помешать. Ничем. Ни единым жестом.
И тем, что на этот раз всё было иначе, чем прежде, он давал ей понять: теперь он готовит настоящее, грандиозное представление.
И ещё кое-что стало ей предельно ясно: он утащит их всех в пропасть. Еву, её саму и себя. Все прочие — не в счёт.
Она дошла до перекрёстка и остановилась, оглядываясь по сторонам, пытаясь сориентироваться. В темноте это было непросто — уличные фонари заливали ряды домов чужим, обманчивым светом, порой натягивая на фасады уродливые маски.
Но она узнала эти здания. Перекрёсток находился всего в нескольких улицах от дома Евы. Бритта решительно свернула направо — там должна была быть автобусная остановка.
Она приняла решение, давшееся ей нелегко: пойти к ментам. Это единственный способ его остановить. Сейчас она не могла предугадать, какие последствия это повлечёт, — но ей было плевать. Всё лучше, чем сидеть сложа руки.
Вопрос лишь в том, наблюдает ли он за ней. А если наблюдает — а она не сомневалась, что этот мерзавец на такое способен, — то наверняка попытается ей помешать.
Внезапно её захлестнула неудержимая ярость. У неё нет ни единого шанса против него. Что бы она ни предприняла — он заметит и не допустит.
Бритта ускорила шаг: её не покидало ощущение, что времени почти не осталось. Впереди показался навес автобусной остановки. Каких-то сто метров — и первый отрезок пути будет позади.
Она понятия не имела, где находится ближайший полицейский участок. Водитель автобуса наверняка знает.
Впервые в жизни она пожалела, что у неё нет мобильного телефона. Телефонных будок почти не осталось, а обращаться к прохожим бессмысленно. Она прекрасно знала, как эти обыватели на неё реагируют. Никто не даст ей свой телефон. И никто не поверит, что она знает, кто закапывал женщин заживо, — тех самых, о которых читал в газетах весь Кёльн.
Она добралась до остановки и пробежала глазами расписание. Часов у неё не было; она знала лишь, что сейчас, должно быть, ранний вечер.
Снова огляделась. Что за дерьмовый район. Шикарные дома — и ни единой души.
Ничего не оставалось, кроме как ждать. Автобусы ходили с интервалом в двадцать минут — значит, рано или поздно один появится.
Она опустилась на обшарпанную скамью под навесом и уставилась на переполненную урну, из которой торчали несколько больших пивных бутылок. Было холодно. Бритта плотнее запахнула пальто.
И снова оно — это тянущее ощущение в затылке. Обычно за ним приходили проклятые картинки, воспоминания, с которыми она ничего не могла поделать.
— Нет, — произнесла она вслух и вдавила костяшки пальцев в виски.
Надо что-то делать. Только не это. Только не сейчас.
— Чёрт, — выдохнула она. — Не сейчас… Чёрт, чёрт…
Она топнула ногой так, что стало больно, ущипнула себя за щёку, она…
…хочет поднять руку, чтобы почесать нос, но не может. Другую руку тоже не получается пошевелить. И ноги тоже.
Бритта чуть приподнимает голову и
