треснувшие кинескопы, забитые грязью вентиляционные решетки и слой пыли толщиной в палец.
Она дернула ручку второй двери. В следующую же секунду рука бессильно опустилась. Взгляд упал на настенный телефон, висевший всего в метре от нее.
Уже снимая трубку, она заметила торчащие сбоку оборванные, разлохмаченные тонкие провода. Подносить ее к уху было бессмысленно. Абсолютная, мертвая тишина в динамике давила на барабанные перепонки с физической силой. Ева просто разжала пальцы. Трубка полетела вниз, но шнур натянулся, и она повисла в нескольких сантиметрах от пола, мерно покачиваясь из стороны в сторону.
Отчаяние липким туманом начало заполнять разум, перекрывая кислород. Этому нужно было сопротивляться. Я уже лежала в этом гробу, и он был заколочен, — напомнила она себе. По сравнению с тем кошмаром, сейчас моя ситуация не так уж и плоха.
Если бы не одно «но». Внутренний голос неумолимо твердил, что на этот раз она просто так не проснется в своей теплой постели. На этот раз всё было иначе.
Она чуть повернула голову. Гроб. В нем крылась разгадка всего происходящего. Если здесь и была зацепка, способная ей помочь, она неразрывно связана с этим ящиком.
Сделав над собой усилие, Ева шагнула к нему. Затем еще раз. Замерев примерно в метре, она скользнула взглядом по дереву. Поверхность казалась тусклой, латунные ручки покрылись пятнами.
Использовали ли его уже по назначению? — эта мысль заставила ее содрогнуться. Ведь это могло означать, что внутри кто-то…
Она попыталась отогнать страшные образы еще до того, как они успели окончательно сформироваться, и начала медленно обходить гроб кругом. Ничего примечательного. Но по какой-то необъяснимой причине она была абсолютно уверена: именно в нем она лежала сама.
Но почему я сейчас снаружи? Почему могу свободно передвигаться по этой камере? Чего добивается тот, кто со мной это делает?
Осмелившись подойти на шаг ближе, она медленно подняла руку. Пальцы осторожно опустились на дерево, словно ящик мог ожить от неосторожного прикосновения. Пульс гулко отдавался в шее.
Ева провела рукой по крышке, пока не нащупала выступающий край. Здесь ее можно было приподнять. Она подсунула пальцы под деревянную кромку и замерла.
Что ждет меня, если я его открою? Несомненно, именно этого похититель от нее и ждал. Но зачем? Какой ему в этом смысл? Он ведь даже не увидит, открою ли я его, и не узнает, как я отреагирую…
Разве что… Камера. Где-то здесь должна быть камера. Этот ублюдок наверняка сидит сейчас перед монитором и следит за каждым ее шагом. Сгорает от нетерпения в ожидании, когда она наконец откинет крышку и обнаружит приготовленный для нее сюрприз.
Ева резко отдернула руку. А что, если я не стану его открывать? Разрушу ли я его план? Потеряет ли затея смысл для него, и он просто отпустит меня?
Он уже убил как минимум двух женщин, — тут же одернул ее внутренний голос. И ты думаешь, он позволит тебе уйти? Никогда.
Но что же ей делать? Она заперта в какой-то камере, в подвале или бункере — чем бы ни было это жуткое место. Ни как она здесь оказалась, ни кто ее сюда привез, она не знала. А прямо перед ней стоял гроб, в котором она, вероятно, побывала уже трижды. Суждено ли ему стать моим последним пристанищем? Неужели на этот раз пути назад нет?
Поддавшись слепой панике, Ева бросилась к двери и начала исступленно колотить по ней сжатыми кулаками. Одновременно она надрывала связки в криках о помощи. Не обращая внимания на боль в сбитых руках, она всё била и била по металлу, крича, что не хочет умирать. Умоляя сохранить ей жизнь.
В какой-то момент силы иссякли. Опустив ноющие руки и тяжело дыша, она прижалась лбом к ледяной стали и горько разрыдалась.
Вскоре слезы высохли — их просто больше не осталось. Ева бессильно прислонилась к двери плечом и подняла голову. Затем повернулась спиной к выходу и начала медленно сползать вниз, пока снова не оказалась на полу.
Ее охватила абсолютная летаргия. Как такое возможно? Ведь только что она сходила с ума от страха, рвалась на свободу. А теперь, в одно мгновение, пропало всякое желание бороться. Почему я не могу пошевелиться? Почему ничего не делаю?
Взгляд снова сфокусировался на гробу. На этом проклятом, ненавистном деревянном ящике! При виде зловещей матовой поверхности внутри нее вдруг что-то всколыхнулось. Волна ярости выплеснула в кровь новую энергию. С глухим стоном Ева оттолкнулась от пола, поднялась на ноги и стремительным шагом направилась к этой твари.
Пусть этот урод получит свое больное удовлетворение, если это наконец-то положит конец всему кошмару!
Больше не раздумывая ни секунды, она подсунула пальцы обеих рук под кромку. Замерев на мгновение, она подняла голову, обшаривая взглядом потолок и стены в поисках объектива. Не найдя ничего, она бросила слова прямо в пустоту комнаты.
— Смотри сюда, ублюдок! — Она была вне себя, выкрикивая фразы сорванным, хриплым голосом. — Я открываю твой гроб. Но знаешь что? Я больше не боюсь. Мне плевать, что будет дальше. Да, смотри же!
Резким, решительным движением она потянула крышку на себя. Та поддалась с такой неожиданной легкостью и так стремительно откинулась на другую сторону, что Ева от собственного порыва едва не повалилась навзничь. Кое-как удержав равновесие, она сделала шаг вперед и… издала долгий, леденящий душу крик.
В гробу лежала молодая женщина. Абсолютно голая, с заклеенными глазами и ртом, со связанными руками. И, без малейшего сомнения, мертвая. На ее груди покоилась табличка, но прочитать написанные на ней слова Ева уже не смогла. Мир вокруг завертелся волчком, и милосердная черная пелена поглотила ее сознание.
ГЛАВА 46.
— Что это сейчас с тобой было? — спросила Райтхёфер, когда они тронулись с места.
Менкхофф мрачно посмотрел на неё: — Что было? Да то, что я больше не могу выносить всё это дерьмо, вот что. Алчность, интриги, измены, ложь… Блядь! Мы пытаемся раскрывать убийства, пытаемся спасти других женщин от мучительной смерти, а нас просто водят за нос.
Он тяжело выдохнул, глядя в окно. — И эти ублюдки ведут себя так, будто врать нам — самое естественное дело в мире, просто потому, что правда им сейчас невыгодна. Из-за таких вот мудаков я завтра не смогу увидеться с дочерью. При очередной ссоре Тереза обязательно использует это как доказательство того, что я пренебрегаю своими отцовскими обязанностями. В конце концов она добьется единоличной
