Современный зарубежный детектив-9. Компиляция. Книги 1-20 - Кинг Стивен

— Надо проверить историю звонков.

— Ну что бы мы без тебя делали? Сам бы я, разумеется, в жизни не додумался.

Держа в каждой руке по мобильному, Лэм большими пальцами принялся проворно жать на кнопки, а для самопровозглашенного луддита — даже слишком проворно.

— Хм… вот так сюрприз, — сказал он тоном, указывающим на обратное. — Этим практически ни разу не пользовались. Всего лишь один входящий.

Ривер чуть было не сказал: «Надо перезвонить», и лишь непоколебимая, железная убежденность, что именно этой реплики Лэм от него и ждет, заставила его прикусить язык.

Мин и Луиза, все еще сидевшие на ступеньках, помалкивали.

После короткого раздумья Лэм нажал еще несколько кнопок и поднес телефон к уху.

На другом конце ответили практически мгновенно.

— Боюсь, он сейчас не может подойти к телефону, — сказал Лэм. А потом добавил: — Нам нужно поговорить.

11

По тихой улочке в Ислингтоне — там, где к каждой парадной двери, будь то под стражей колонн или под витражным оконцем над притолокой, ведут каменные ступени, — шел Роберт Хобден в широкополом плаще, развевающемся на ночном ветру. Время было за полночь. Некоторые дома были окутаны темнотой, в других из-за плотных штор выбивался свет, и Хобдену представлялся звон столового серебра и бокалов, сдвинутых вместе под конец тоста. Пройдя улицу до половины, он нашел нужный ему номер.

В доме горел свет. Воображение снова нарисовало картину неторопливой беседы по окончании прекрасно прошедшего званого ужина; сейчас, должно быть, уже подали коньяк. Но это не имело никакого значения: гори или не гори в доме свет, он все равно позвонил бы в дверь, причем так и давил бы на звонок до тех пор, пока ему не откроют. На это ушло меньше минуты.

— В чем дело?

Это произнес лощеный тип с зачесанными с высокого лба назад волосами. Острым взглядом карих глаз он буравил Хобдена. Темная пиджачная пара, белая сорочка. Дворецкий? Возможно. Это не имело значения.

— Мистер Джадд дома?

— Час довольно поздний, сэр.

— Представьте себе, я в курсе. Он дома?

— Как о вас доложить, сэр?

— Хобден. Роберт Хобден.

Дверь затворилась.

Хобден повернулся и посмотрел на улицу. Дома на противоположной стороне словно кренились вперед — оптический эффект, создаваемый их вышиной, а над ними, на фоне бархатного задника, неслись облака. Сердце билось на удивление ровно. Совсем недавно он впервые столкнулся со смертью лицом к лицу, однако сейчас на него сошло какое-то успокоение. Возможно, он был спокоен именно потому, что уже посмотрел смерти в глаза и еще одна встреча с ней сегодня представлялась маловероятной. Чисто статистически.

Он не знал наверняка, собирался ли злоумышленник убить его. Все произошло как-то скомканно — вот он расхаживает по комнате в ожидании звонка, который так и не поступил, а вот уже неизвестный в черной маске резким шепотом требует его ноутбук. Он, должно быть, воспользовался отмычкой. Резкие звуки, ощущение паники, незваный гость размахивает пистолетом, и вот уже новое вторжение, еще один неизвестный, и потом все они каким-то образом очутились на улице, и кровь на тротуаре, и…

Хобден бросился наутек. Он не знал, кого пристрелили, и знать не хотел. Он побежал. Когда он в последний раз бегал? В те времена, когда у него еще случалась необходимость срочно куда-то попасть, он брал такси. Так что вскоре он выдохся, а легкие готовы были разорваться, но он все бежал, и подошвы, будто две камбалы, шлепали по тротуару, и каждый шлепок их отзывался содроганием через все тело, вплоть до зубов. Свернул за угол, за другой и, хотя бог знает сколько прожил в лондонском подвздошье, почти сразу же заплутал. Обернуться назад он не смел. Не мог отличить звука своих шагов от воображаемого звука шагов возможного преследователя; две звуковые петли сплетались, как олимпийские кольца.

Наконец, в изнеможении, он притулился в дверном проеме какой-то лавки, где прятались обычные запахи города: грязь, прогорклый жир, окурки и неизменный, неизбывный душок не дотерпевшего до дому пьянчуги. И только тогда уверился, что его не преследуют. Вокруг не было ни души, только ночные лондонские призраки, что появляются в тот час, когда добропорядочные граждане давно спят в своих постелях, в тот час, когда открывается сезон на любого оказавшегося на улице.

— Огонька не будет, приятель?

Он сам удивился тому, с какой яростью у него вырвалось:

— Отвали нахер! Просто отвали, понял?

Что ни говори, но чокнутый полуночник всегда безошибочно определяет еще более чокнутого. Просивший огонька тут же испарился, а Хобден перевел дух, наполнив легкие коктейлем из тошнотворных запахов, и двинулся дальше.

Вернуться домой он сейчас не мог. А возможно, и никогда уже не сможет. Странно, но эта мысль его совсем не удручала. Не важно, куда идти, только не назад.

Однако, признаться, идти было особо-то и некуда. Каждому нужно место, где для него всегда открыта дверь. У Хобдена такого места не было. Все двери захлопнулись перед ним в день, когда его имя появилось в том списке; когда он впервые в жизни ужаснулся, увидев свою фамилию, набранную типографским шрифтом; когда из противоречивой публичной персоны он превратился в однозначного отщепенца; и все же, все же у него оставались еще одна-две щелки «для писем и газет», сквозь которые можно пошептать. Кое-кто оставался у него в долгу. Покуда бушевала буря, Хобден держал язык за зубами. Кое-кто решил, что он хранит молчание потому, что считает сохранение их репутации важнее сохранения своей. Никому и в голову не приходило, что, стань они жертвами того же остракизма, что и он, Хобден, все труды последних лет во имя их общего дела пошли бы насмарку.

Как ни пыталась либеральная элита выставить их дело в таком свете, оно не имело ничего общего с расизмом. Ничего общего с ненавистью или отвращением ко всему чуждому. Оно было исключительно делом свободы волеизъявления и становления национального самосознания. Делом неприятия тупиковой концепции мультикультурализма, которая вела в бездну…

Но сейчас у него не было времени на построение убедительных аргументов. Сейчас ему нужно было убежище. Кроме того, следовало продумать, как представить собственную позицию. Питер Джадд мог не отвечать на его звонки по телефону, но ему придется отреагировать на звонок в дверь.

Но, разумеется, Питер Джадд лично не открывал собственной двери. Во всяком случае, среди ночи, а скорее всего, и вообще никогда.

Дверь распахнулась, и снова появился лощеный тип:

— Мистер Джадд не принимает.

Отсутствие на этот раз «сэра» прозвучало многозначаще.

Хобден, однако же, не почел предосудительным придержать дверь мыском ботинка.

— В таком случае передайте мистеру Джадду, что завтра ему придется начать прием с утра пораньше, так как редакторы таблоидов любят, чтобы первая полоса была сверстана к обеду. Чтобы затем можно было приступить к действительно серьезным материалам. Ну, сами знаете, фотосессии с девочками, светская хроника…

Он убрал ногу, и дверь затворилась.

«Что они там о себе возомнили? — думал он. — Неужели и вправду решили, что я перекачусь на спину и задрыгаю лапками, пока они делают вид, что эту приблудную дворняжку никто не приглашал на порог?»

Две минуты; а может, три. Он не считал. Он снова смотрел на несущиеся куда-то облака, а нависшие крыши напротив снова грозили обрушиться.

После очередного открытия двери обмена репликами не состоялось. Лощеный просто сделал шаг в сторону, всем своим видом напоминая человека, которому выпало изображать «неприязнь» в шарадах после сытного ужина.

Хобдена провели в цокольный этаж мимо гостиной, из-за прикрытых дверей которой доносилось беспечное бормотание довольства. Он даже не помнил, когда в последний раз его приглашали на званый ужин, хотя имя его наверняка все еще всплывало в застольных беседах.

Внизу располагалась кухня размером примерно с квартиру Хобдена и с более тщательно продуманным интерьером: дерево и сверкающая эмаль, а по центру — островок из мраморного монолита величиной с гроб. Беспощадное верхнее освещение обнаружило бы малейшее пятнышко жира или каплю пролитого соуса, однако, несмотря на недавно завершенный ужин, здесь ничего подобного не наблюдалось; мерно гудела посудомойка, на прилавке аккуратным рядком выстроилось столовое стекло: все являло тщательно срежиссированную фотоиллюстрацию раздела «после вечеринки» из каталога-справочника по респектабельному быту. Со стальных крюков свисали сверкающие ковшики и сотейники, из которых каждый имел строгое предназначение: для варки яиц, для приготовления болтуньи и так далее. На полке разместился ряд бутылок с оливковым маслом, расставленных согласно регионам-производителям. Глаз у Роберта Хобдена был по-прежнему журналистский. В зависимости от того, кто был героем профильного очерка, весь этот антураж можно было представить либо как истинное подтверждение добропорядочной обывательской стабильности, либо как заказанный одним махом по почте реквизит, призванный именно такое впечатление создать. Однако очерков он теперь не писал. А если бы и писал, то их нигде бы не печатали.