— Ты сейчас швыряешь дротики наугад, авось куда и попадет. Стэндиш тут никаким боком. Она дома, в постели. Гарантирую.
— Я говорю не про сегодня. — Она почувствовала, что на этот раз дротик воткнулся где-то неподалеку от яблочка; Лэма выдали ослабленные круговые мышцы рта, что должно было означать полное безразличие. — Кэтрин Стэндиш, так? Ее ведь чуть было не обвинили в государственной измене. Думаешь, об этом забыли?
В лунном свете глаза у него были черные.
— А вот именно этот ящичек я бы на твоем месте открывать не стал.
— Думаешь, я горю желанием его открывать? Но ты прав, ситуация вышла из-под контроля. Нужно все это заканчивать, причем по-быстрому и без шума. И для этого мне нужен человек, кому я могу довериться. Хочешь ты того или нет, но Слау-башня уже замешана в этой истории. Вас сдадут, всех до одного. Бедная Кэтрин… Она ведь даже понятия не имеет, в какую кашу того и гляди вляпается.
Лэм посмотрел на канал. На воде мерцали отражения разнообразных источников света то оттуда, то отсюда. В темноте угадывались очертания нескольких пришвартованных жилых барж; на крышах их рубок лежали аккуратно сложенные велосипеды и стояли цветочные горшки, из которых до самой воды свисали зеленые щупальца. Атрибуты альтернативного образа жизни или укромные местечки для альтернативного времяпрепровождения по выходным. Кому какая разница?
— Разумеется, все это было еще до тебя, но тебе ведь известно, почему я в Слау-башне.
Это был не вопрос.
— Я слышала три различные версии, — сказала Диана Тавернер.
— Бери худшую из трех, не ошибешься.
— Я так и думала.
Он подался ближе:
— Ты воображаешь, будто Слау-башня — твоя персональная игрушка, и мне это крайне не по вкусу. Я понятно говорю?
Она чуть надавила на дротик:
— А ведь ты за них переживаешь, правда?
— Нет. По-моему, это сборище жалких раздолбаев. — Он придвинулся еще ближе. — Но это мои раздолбаи. А не твои. Я готов ввязаться в это дело, но на определенных условиях. О Моди никто больше не вспоминает. Бейкер нарвалась на шпану. Все, кто будет сегодня со мной, неприкосновенны. И да, чуть не забыл, ты у меня в неоплатном долгу. Что соответствующим образом станет отражаться в ведомости на накладные расходы отныне и на веки вечные, можешь в этом не сомневаться.
— Для всех причастных данный эпизод может стать звездным часом карьеры, — опрометчиво сказала она.
Перебрав в уме семь или восемь достойных рефутаций, Лэм в безмолвном изумлении покачал головой и снова уставился на гладь канала, где беззвучно мельтешили осколки отраженного света.
* * *
— У меня есть фото, — сказал Хобден. — На котором ты зигуешь в обнимку с Николасом Фростом. Теперь-то его, конечно, подзабыли, но в то время он был одним из вождей Национального фронта. Получил потом нож под ребро на какой-то демонстрации, и поделом. Такие, как он, только портили репутацию правых.
Прошло довольно продолжительное время, прежде чем Пи-Джей отозвался:
— Та фотография уничтожена.
— Ну вот и хорошо.
— Уничтожена так основательно, что можно сказать — вообще не существовала.
— В таком случае тебе не о чем беспокоиться.
Все предыдущие Пи-Джеи — приветливый, неуклюжий, взбешенный, жестокий — слились воедино, и из-под маски шалопая-переростка выглянул наконец настоящий Питер Джадд, озабоченный тем, что заботило его постоянно: определить уровень опасности собеседника и способ аккуратно нейтрализовать его. «Аккуратно» означало «безнаказанно». Если фотография действительно существует и находится в распоряжении Хобдена, последствия могут быть катастрофическими. В то же время возможно, что Хобден блефует. Однако сам факт осведомленности Хобдена о фотографии вызвал у Пи-Джея весьма серьезное беспокойство.
Первым делом обеспечить прикрытие.
Потом разобраться собственно с угрозой.
— Чего ты хочешь? — спросил он.
— Чтобы ты пустил слух.
— Слух?
— Что вся эта история с якобы казнью — постановка. Что в группировку «Глас Альбиона», которые являются не более чем уличной шпаной, спецслужбы внедрили провокатора. Что таким образом они пытаются пропиариться за счет группировки и что добром для нее это не кончится. — Помолчав, Хобден продолжил: — Мне плевать, что они сделают с этими придурками. Но урон, который наносится нашему делу, не поддается исчислению.
Пи-Джей пропустил «нашему» мимо ушей. Нашему делу.
— И что ты предлагаешь? Объявить об этом на заседании парламента?
— Не прикидывайся, будто у тебя нет выхода на нужных людей. Один звонок от тебя кому следует будет намного эффективнее любых моих. — Хобден торопливо прибавил: — Я не стал бы обращаться к тебе, если бы мог все уладить самостоятельно. Но повторяю: они мне не «друганы».
— Сейчас уже, наверное, слишком поздно, — сказал Пи-Джей.
— Тем не менее попытаться стоит. — Хобден, внезапно обессилев, отер ладонью лицо. — Они могут сказать, что все это был просто розыгрыш, зашедший дальше, чем задумывалось изначально. Что убийство никогда не входило в их планы.
Из-за двери донесся шум и голоса на лестнице. «Пи-Джей, куда ты запропастился, черти тебя дери?» А еще: «Дорогой, ты где там?» Последнее было сказано с более чем легким налетом раздражения.
— Сейчас буду! — отозвался Пи-Джей и сказал: — Тебе лучше идти.
— Ты позвонишь куда надо?
— Я этим займусь.
Что-то в его напряженном взгляде подсказало Хобдену, что дольше муссировать тему не стоит.
* * *
Лэм ушел. Тавернер провожала его взглядом до тех пор, пока его объемистые очертания не слились с громоздкими тенями, и, выждав еще две минуты, позволила себе перевести дух. Она посмотрела на часы. Тридцать пять минут третьего.
Быстро прикинула: до крайнего срока — крайнего для Хасана — оставалось около двадцати шести часов.
В идеале Диана Тавернер предпочла бы растянуть этот такт, подождать со спасением заложника до тех пор, когда на каждом экране и на каждом телеканале не начнет тикать обратный отсчет времени. Но и сегодня тоже сгодится. К тому же она преподнесет все под таким позитивным углом (не судорожное спасение в самую последнюю минуту, а спокойная, хорошо спланированная операция), что никаких вопросов не возникнет. Никакой реальной опасности не было. А расследование инцидента установит, что Пятерка с самого начала держала ситуацию под контролем. Таким образом, с наступлением утра Хасан в целости и сохранности окажется дома, внедренный агент будет благополучно выведен, а сама она будет принимать поздравления и наблюдать, как престиж Конторы взмывает в поднебесье. А дополнительным призом станет то, что Ингрид Тирни не успеет к тому времени вернуться из Вашингтона и узурпировать ее триумф.
Ее тревожило лишь, что все теперь держится на Джексоне Лэме. Лэм был хуже любых отбросов Конторы, он намеренно и сознательно вышел из-под контроля, и от него можно было ожидать любого фокуса. В вопросе Лэма, известно ли ей, как он оказался в Слау-башне, крылась угроза — напоминание о том, на что он способен. Если сегодня ночью все пойдет не по плану, Лэм не станет затруднять Псов ликвидацией последствий. Он сам заметет все следы раз и навсегда.
И на этот случай ей требовался запасной вариант.
Она выудила из кармана мобильный, набрала номер. Ответили ей лишь после пяти гудков.
— Это Тавернер, — сказала она. — Прошу прощения за беспокойство. Но у меня только что состоялся довольно странный разговор с Джексоном Лэмом.
Все еще разговаривая по телефону, она пошла по тропинке вдоль канала и вскоре растворилась в тенях.
* * *
Было поздно; поздно, и все же веселье в доме не стихало. Чему поспособствовала дорожка-другая. Пи-Джей решил пока оставить это без внимания, но в ближайшие несколько дней поговорить с причастными лицами, и поговорить весьма серьезно. Будучи в оппозиции, можно позволять себе некоторые маленькие шалости, а в правящей партии — шалости и побольше, однако, войдя в состав кабинета, следовало придерживаться определенных правил. Никто из желторотых причастных лиц, разумеется, и рядом не стоял с Пи-Джеем по статусу, но воображать, будто он ничего не заметит, было с их стороны проявлением вопиющего неуважения.
