Сол кружил по городу, пока не убедился, что их никто не преследует, и только после этого вернулся в мотель. Их павильон был практически не виден со стороны дороги, тем не менее он сначала убедился, что машины отсутствуют, прежде чем внести Натали, а потом мальчика внутрь.
Датчики энцефалографа Натали по-прежнему были спрятаны в ее волосах и функционировали. Микрофон и телеметрическая аппаратура также работали. Сол помедлил, потом отключил компьютер и тоже занес его в дом. Тета-ритм отсутствовал, не наблюдались и всплески фазы гипноза. Энцефалограмма свидетельствовала о глубоком медикаментозном сне.
Перенеся все оборудование, Сол поудобнее устроил Натали и мальчика и проверил функции их жизненно важных органов. Включив второй набор телеметрических датчиков, закрепил электроды на голове Джастина и набрал шифр программы, которая должна была показывать на экране компьютера обе энцефалограммы сразу. Энцефалограмма Натали продолжала свидетельствовать о нормальном глубоком сне. Энцефалограмма же мальчика представляла собой классическую прямую клинической смерти мозга.
Сол сосчитал его пульс, выслушал сердце, проверил реакцию сетчатки глаз, измерил кровяное давление, произвел звуковую, болевую и обонятельную стимуляции, однако компьютер продолжал указывать на отсутствие какой-либо высшей нервной деятельности. Переведя компьютер в режим работы одиночного дисплея, Сол добавил электролитной пасты и подключил новые электроды, но картина осталась прежней. Шестилетнего Джастина Вардена, с правовой точки зрения, можно было считать мертвым — мозг его бездействовал, если не считать примитивных стволовых функций, поддерживавших сердцебиение, работу почек и легких, перегонявших кислород по бессознательной плоти.
Сол обхватил голову руками и долго сидел так. Было от чего прийти в отчаяние.
* * *
— Что мы будем делать? — спросила Натали. Она пила вторую чашку кофе. Вследствие воздействия транквилизатора она пробыла без сознания чуть меньше часа и еще минут пятнадцать ей понадобилось на то, чтобы начать мыслить отчетливо.
— Думаю, будем держать его под воздействием седативных средств, — ответил Сол. — Если мы дадим ему выйти из состояния глубокого сна, Мелани Фуллер может восстановить свой контроль над ним. Маленький мальчик, которого звали Джастин Варден, с его воспоминаниями, привязанностями, опасениями и всем тем, что составляет человеческую личность, исчез навсегда.
— Ты в этом уверен?
Сол вздохнул, поставил чашку и добавил в кофе немного виски.
— Нет, — признался он, — без более совершенной аппаратуры, сложных исследований и наблюдения при разных обстоятельствах утверждать это невозможно. Но даже имея те данные, которыми я располагаю, я бы сказал, что все говорит о том, что он никогда не вернется к нормальному человеческому сознанию и с еще меньшей вероятностью когда-либо сможет восстановить память и личностные свойства. — Сол сделал большой глоток.
— Значит, все эти мечты об освобождении их?.. — начала Натали глухим голосом.
— Да, — Сол со злостью стукнул пустой чашкой. — Когда размышляешь об этом, все кажется реальным, но чем больше усилий прикладывает старуха для их обработки, тем меньше шансов остается на сохранение их личности. Возможно, что взрослые еще продолжают сохранять остатки своих индивидуальных особенностей... личностей. Какой смысл был бы похищать медицинский персонал, если бы он лишился своих прежних навыков? Но даже в их случае массированный мозговой контроль... этот мозговой вампиризм должен с течением времени уничтожать их первоначальную личность. Это как болезнь, рак мозга, который постоянно разрастается и злокачественные клетки уничтожают доброкачественные.
У Натали от боли разламывалась голова.
— А может такое быть, что одни из ее... людей... контролируются в большей степени, чем другие? Что среди них есть более и менее зараженные?
Сол вздохнул.
— Возможно ли? Думаю, да. Но думаю, если они обработаны ею в достаточной мере, чтобы вызывать у нее доверие, их личности и функции высшей нервной деятельности достаточно серьезно повреждены.
— Но тебя ведь использовал оберет, — без всякой эмоциональной окраски заметила Натали. — И меня дважды использовал Хэрод и по меньшей мере столько же — эта старая ведьма.
— Ну и что? — Сол снял очки и потер переносицу.
— Ну, они причинили нам вред? В данный момент в нас тоже разрастаются раковые клетки? Мы изменились, Сол? Да?
— Не знаю. — Сол сидел неподвижно, пока Натали не отвела взгляд.
— Прости, — промолвила она. — Просто это так... ужасно... когда эта скользкая старуха проникает в твое сознание. Я никогда еще не ощущала себя такой беспомощной... Наверное, это хуже, чем быть изнасилованной. По крайней мере, когда совершают насилие над твоим телом, сознание ведь продолжает тебе принадлежать. И хуже всего то... хуже всего то... что после пары раз... начинаешь... — и Натали умолкла, не в силах продолжать далее.
— Я знаю. — Сол нежно взял ее руку. — Какая-то часть тебя даже начинает желать этого. Это как жуткий наркотик со страшными болевыми побочными эффектами. Но к нему тоже привыкаешь. Его даже хочется. Я это знаю. Испытал.
— Ты никогда не говорил о...
— Об этом не очень-то хочется говорить. Натали вздрогнула.
— Но это не та раковая опухоль, которую мы обсуждали, — заметил Сол. — Я почти уверен, что привыкание происходит лишь при интенсивной обработке, которую эти твари проводят с немногими избранными. И вот это-то подводит нас к другой нравственной дилемме.
— Какой?
— Если мы будем следовать нашему плану, нам потребуется несколько недель на то, чтобы обработать по меньшей мере одного невинного человека, а то и больше.
— Это разные вещи... это будет временно, для конкретного дела.
— Для нашего конкретного дела это будет временным, — согласился Сол. — Но, как мы теперь знаем, последствия могут сказываться всю жизнь.
— Черт побери! — выпалила Натали. — Какая разница? Это наш план. У тебя есть другой?
— Нет.
— Значит, мы будем продолжать. Мы будем продолжать даже ценой своей души и сознания. Мы будем продолжать, даже если придется пострадать невинным людям. Мы будем продолжать, потому что мы обязаны это делать, потому что это наш долг перед погибшими близкими. Наши семьи, люди, которых мы любили, заплатили слишком дорогую цену, и теперь мы... заставим расплатиться их убийц... О какой справедливости можно говорить, если мы остановимся сейчас? И неважно, во что нам это обойдется.
— Конечно же, ты права, — печально заметил Сол. — Но именно эта логика заставляет разъяренного палестинца устанавливать бомбу в автобус, а баскского сепаратиста — стрелять по толпе. У них нет выбора. Чем же тогда они отличаются от немецких солдат, выполнявших приказы? Действовавших в соответствии с императивом, не неся никакой личной ответственности? Цель оправдывает средства, да?
— Нет. — Натали покачала головой. — Но сейчас я слишком раздражена, чтобы меня волновали все эти этические тонкости. Я просто хочу знать, что надо делать, и идти делать это.
Сол встал.
— Эрик Хоффер утверждал, что для фрустрированных, раздраженных людей свобода от ответственности оказывается более привлекательной, чем свобода от ограничений.
Натали энергично затрясла головой, и вместе с нею задрожали тонкие черные проволочки датчиков энцефалографа, уходящие под воротник ее блузки.
— Я не стремлюсь к свободе от ответственности, — твердо сказала она. — Я беру ответственность на себя, но сейчас я хочу понять, надо ли возвращать мальчика этой старой гадине — Мелани Фуллер?
На лице Сола появилось выражение изумления.
— Возвращать его? А как мы можем это сделать? Он...
— Его мозг мертв, — перебила Натали. — Она уже убила его. Точно так же, как его сестер. А мне он может пригодиться, когда я пойду к ней сегодня вечером.
— Ты не можешь идти туда сегодня. — Сол посмотрел на нее так, будто видел ее впервые. — Прошло слишком мало времени, ее состояние нестабильно...
