Глубина - Крейг Дэвидсон

заметил. Тень изогнулась на стене там, где тоннель забирал в сторону. Створка шлюза беспокоила Люка – ему казалось, что из-за ее серого стального края выглянуло что-то похожее на маленькие детские пальцы. Четыре маленьких пальчика. Нет, показалось все-таки… Его взгляд снова упал на блокнот. Текст манил. Голос Уэстлейка, холодный и осипший глас призрака, твердил: «Будь в курсе, Лукас; предупрежден – значит вооружен. Здесь ведь что угодно может случиться. Что угодно».

18

День науки!

Это место отталкивает. Нет здесь ничего, что питало бы душу. Ничего, кроме рукотворных углов и инертных материалов. Ничего не отмечено тем естественным мастерством и изяществом, какие можно встретить в природе. Перст Господень не простирается так далеко.

Сегодня я плакал, пока чистил зубы. Интересно, зачем я вообще продолжаю их чистить. Я купил зубную щетку несколько месяцев назад, когда ходил по магазинам с Ханной. Она носилась между стеллажей, кидая в тележку все подряд: кулек конфет, подгузники для взрослых. Ее забавляло, как я доставал это из тележки, вздыхал с удрученным видом и водворял товары назад на полку.

Зубная щетка ужасно старая, ее щетинки растрепались и заломились. Но я приобрел ее в хорошо освещенном супермаркете всего в восьми милях отсюда (это если не брать в расчет добавочные тысячи миль до поверхности воды). Я купил ее ясным погожим днем, играя в глупые игры с дочкой. А сейчас я здесь, в чреве искусственной подводной станции. И моя Ханна – часть другого мира, утратившего со мной связь. Потому-то я и уставился на щетку с червячком мятной пасты, понуро улегшимся поверх щетинок, и заплакал. Слезы лились рекой, не встречая сопротивления, будто плотину прорвало. Кажется, иногда я плачу, даже не осознавая этого.

Дыра растет. Несколько дней назад она съела мой микрофон.

Голодная, ужасно голодная дыра.

Я слышу голоса. Они не принадлежат никому из людей на станции.

Меня ужалила пчела. В руку. Я ученый, работающий с пчелами. Меня жалили тысячу раз. Конечно же, я не придал этому значения. Но что-то мне не нравится эта сильная боль. Сильнее, чем обычно, причем намного; кстати, у пчелы имелась красная отметина на брюшке. Я наблюдал, как она улетает от меня прочь – неуверенно, как и все пчелы, оставившие жало в ком-нибудь и теперь испытывающие проблемы с внутренностями, вытекающими из брюха.

Объятый яростью, я стал бегать за ней – и в конце концов сбил ударом руки на пол и растоптал. Ее тело взорвалось под моим ботинком с приятным хлопком.

Вот. Так тебе, уродка. ВЫКУСИ!

Я так и не смог найти жало. Видимо, глубоко засело. Это очень, очень плохо. Воспаленный красный бугорок на руке ужасно чешется. Я наложил повязку с мазью и закрепил пластырем из аптечки. Клэйтону докладывать не стал. Мы редко с ним разговариваем. А когда все-таки разговариваем, чувствуется открыто враждебный настрой с его стороны. Мне кажется, что он шпионит за мной, и я открыто ему об этом заявил. Он назвал мои обвинения абсурдными – ну еще бы он в чем-нибудь признался! «Может, это Хьюго, – сказал он, – или, может, ты теряешь контроль над собой, Уэстлейк». Я чуть не врезал ему. За мной действительно шпионят, причем все время. Ловлю на себе эти ползучие взгляды неизвестно кого. Постоянно.

Мы с Клэйтоном курсируем мимо друг друга, как субмарины враждующих стран под покровом ночи. Хе-хе…

До нашего конфликта я столкнулся с Клэйтоном в главной лаборатории. Он стоял у окна, смотрел, как сверху падает морской снег. Не скрою, и меня зрелище заворожило. Просто представить, как он, такой безжизненный и белесый – нескончаемая мертвая взвесь, – все сыплет и сыплет сверху. Оседает, оседает, и частички ярко вспыхивают в лучах прожекторов, прежде чем кануть во мрак. Да, кстати, теперь амброзии вокруг нас очень много, прямо вот высокая концентрация – мы ее немало запасли.

Внешний вид Клэйтона изменился. Он изможден и бледен. Конечно, играет роль недостаток солнечного света, да вдобавок Клэй всегда выглядел немножко хворающим. Но я невольно представляю крупного паразита под его комбинезоном – гигантского клеща, прицепившегося к спине. Клэйтон не знает, что этот клещ тянет из него жизненные соки. Паразит растет, крепнет, а носитель сгибается, как горбун, под его налившимся кровью весом.

– Я не мог связаться с поверхностью в течение… дня, – сказал он, несколько запинаясь. Мы больше не ощущаем времени. Минуты, часы и дни слились воедино. Это, впрочем, вселяет определенную веселость в умы таких мужчин, как мы, – чувствующих, что вся взрослая жизнь прошла под эгидой тикающих часиков.

– Что случилось?

– Подводные волнения, – произнес он. – Они мешают прохождению сигнала.

Я воспринял это спокойно. Часть меня даже воодушевилась. Я беспокоился, что к нам вышлют команду для отлова Хьюго. Но думаю, отловом дело отнюдь не ограничится. Наверняка военные проинспектируют все лаборатории и поставят тут еще какое-нибудь средство контроля за нами. Дополнительную прослушку. Жучки. Бог знает что еще у них там припасено. Оно мне надо? Оно мне не надо.

Влияние амброзии на колонию восхищает. Оба улья процветают. Гул теперь можно услышать за пределами лаборатории; пчелы украшают скамейку, стены и крышу свежими сотами.

Вопрос лишь в том, вылечила ли амброзия болезнь – хотя бы ту ее форму, что проявляется у медоносных пчел? Вылечила ли она ее – или взаправду сильно изменила их базовую клеточную структуру? Являются ли они вообще пчелами – в нашем привычном понимании?

Та мразь, что меня ужалила… зуд усиливается. Болезненное, сводящее с ума ощущение. Я не рискую прикасаться к ране – боюсь занести грязь. Кожа распухла так сильно, что пластырь оторвался. На моей руке пульсирует ужасный раздутый муравейник. В его центре дыра – глубокая, с отвратительно желтыми стенками.

Я не буду чесаться. НЕ БУДУ!

Ладно. Я почесался.

Ха.

Июль?

Хотите, расскажу вам историю, услышанную от матери? Она была воинствующим – т. е. критически настроенным – религиоведом. Давай, ма, давай – разнеси эту библейскую картину мира в щепки! Мы ученые, нам можно…

Если честно, этой истории я не нашел ни в одном из Евангелий. Не удивлюсь особо, если выяснится, что мать сама ее выдумала. Или услышала от своего отчима – тот еще сумасброд был, опять же.

В общем, жил да был великий экзорцист. Он обладал даром видеть демонов в подлунном мире. Демоны были повсюду. Сидя на плече какого-нибудь бедолаги или обвиваясь вокруг талии грешника, они только и делали, что подстрекали своих носителей к пороку. Это были сущие вредители, паразитические адские отродья. Они