городе, хотя никто не назвал бы его другом и не проводил с ним время. Он был членом «Лосиного Клуба», «Рыцарей Колумба», «Ротари». Втискивал свою непомерную задницу в тесную кабину и с красной кепочкой на голове тарахтел по Мейн-стрит во время парадов «Ледьярд Шрайнерс». Старый добрый дядя Хьюи.
Если ему попадался припозднившийся ребенок без присмотра родителей – ну, тогда, полагаю, в глазах дяди Хьюи появлялось особое выражение. И тот миг, когда ребенок осознавал, как опасен этот человек, становился моментом, когда для бедолаги все переставало иметь значение.
Он отвозил их в лес. В той части страны много лесов. Они глубокие, темные, тихие. Детский вопль легко можно было принять, скажем, за крик гагары.
То, что он делал с детьми, никогда не описывалось в газетах – были только намеки. В одной статье говорилось, что копы нашли в доме дяди Хьюи большой ящик для инструментов с надписью «Игрушки»… Всех его жертв хоронили в закрытых гробах.
Одна из убитых им девочек жила в нескольких кварталах от меня. Тиффани Чайлдерс. В моей памяти ее образ сохранился таким слегка клишированным: рассыпающиеся по плечам светлые волосы, веснушки. Голову Тиффани так и не нашли. Эта маленькая подробность дошла до общественности – видимо, кто-то в полиции не уследил за языком…
Так что же мне приснилось? Во сне я был в лесу. Небеса у меня над головой полыхали оранжевым, верхушки елей будто горели. Грузовик Хьюи маячил где-то на периферии зрения – я видел радугу на боку. Я иду к нему – не хочу, но и противиться сил нет. Из динамиков на крыше льется этот странный мотивчик, и я лишь теперь понимаю, какой он ужасный. Это даже не музыка. Это просто кое-как смешанные звуки – уродливая пощечина хорошему музыкальному вкусу, какофония.
Задние двери грузовика распахнуты. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь деревья, высвечивают полосы крови на белой краске. Внутри что-то висит. Свисает рядом с аппаратом для мягкого мороженого, по соседству с рукавом для заливки рожков. Это части тел. Они висят на спутанных кусках медной проволоки. Задевают друг друга на ветру и издают слабый музыкальный звук, как колокольчики. Не должны, но все-таки издают. Я смотрю вниз и вижу, что на мне белая униформа мороженщика. Я толстый, мой живот раздут до такой степени, что даже не видать пряжку ремня. И еще у меня явные проблемы со зрением. Я смотрю на мир будто через засаленное, очень давно не мытое окно.
Осознаю звук собственных насекомоподобных мыслей. Представьте себе, что опускаете микрофон на штативе в контейнер с тараканами. Скрежещут о хитиновые бока жесткие лапки, подергиваются под половинками панциря до поры сложенные крылья. Вот как звучит непрестанный шум в моей голове – и, что самое дикое, мне с этим звуком комфортно.
…Я очнулся в утробе «Триеста». Встал и вышел из своей каюты. Никогда раньше не ходил во сне, никогда! Я ласкал трубу, протянутую по тоннелю… так, как мог бы ласкать ногу собственной жены, чтобы возбудить ее, лежа в кровати в поздний час, когда надо спать, но спать совершенно не хочется.
У меня была эрекция. Бешеная, как у пубертатного подростка. Даже вторая супруга – крайне развратная чертовка, самая изобретательная из всех женщин, с кем я когда-либо связывался, – не могла довести меня до такой твердости, что хоть гвозди забивай. Но это просто утренний стояк. Вот и все. Утренний стояк.
Понедельник, 31 июня (?)
Ура! Мы напали на след амброзии. Датчики засекли ее два дня назад (??? – время здесь потеряло всякий смысл).
Но с хорошими новостями приходят и плохие. Хьюго изолировался. Уверен, все уже засекли это по камерам видеонаблюдения. Он заперся в карантинном отсеке для животных, в лаборатории больше не показывается.
У него точно морская болезнь, тяжелый случай. Мы с Клэйтоном обсудили его дальнейшую судьбу. Есть опасения, что он начнет саботировать нашу работу на станции. Но он не кажется опасным. Он испуган, у него паранойя, но этим дело ограничивается.
Незадолго до того, как он заперся, я столкнулся с ним в главной лаборатории – он включил прожекторы и смотрел на дно океана. От этого зрелища, что и греха таить, дух захватывает.
– Если смотреть достаточно долго, – сказал Хьюго, – можно увидеть, как он движется. – Его волосы плакали по расческе. Он ходил в заляпанном комбинезоне и пах козлом.
– Движется – кто? – осторожно уточнил я.
– Донный ландшафт, – сказал Хьюго. – Он движется волнами. И еще оттуда постоянно кто-то поднимается и смотрит на нас во все глаза.
Я открыл было рот, потом закрыл его. Ужасно видеть, как человек сходит с ума прямо у тебя на глазах. Но я ни капли не винил Хьюго. Здесь ломаются мозги. Давление рвет резьбу, как говорится.
– Мы скоро сможем уйти отсюда, – сказал я. – Думай в первую очередь об этом. Мне это помогает, Хьюго. Простой глоток свежего воздуха – ты представь только…
Хьюго уставился на меня. Его лицо напоминало дикую дрожащую маску.
– Мы никуда не уйдем, Уэстлейк. Теперь мы в ловушке. Они нас поймали. Мы сами себе соорудили капкан, и теперь он схлопнулся.
– Хьюго, ну будет тебе, – сказал я, быстро впадая в раздражение. Если что-то мне и не нравится в речах параноиков, то это всяческие неясные «они», стоящие за всей несправедливостью мира. Ну да, проще свалить свои беды на каких-то дядек в тени Страшного Заговора, чем признаться, что ты обделался без чьей-либо помощи со стороны. – А ну возьми себя в руки. Подумай о своей семье.
Хьюго зашипел на меня – реально зашипел, как вампир, пронзенный колом в сердце.
– Ты идиот, – припечатал он. – Зачем думать о тех, кого больше не увидишь?
Расстроенный, я отступил в свою лабораторию. Медоносные пчелы утешительно гудели в стеклянном улье, переправляя сахарную воду из кормушек в свои любовно вылепленные соты.
Пчелы – самые выверенные существа на всей земле. Их постройки – чудеса геометрической функциональности. Пчелы-собиратели лучше всякого навигатора прокладывают маршруты сбора нектара, вычисляя кратчайшее расстояние между опыляемыми почками буквально на лету.
Пчелы стали первыми и пока единственными существами на земле, которые, как и люди, пострадали от так называемой Болезни (не могу произнести слово на букву «а»). Массовый пчелиный мор впервые отметили еще много лет назад. Целые колонии вымерли в мгновение ока. Отсчет смертей шел на миллиарды особей. Представьте себе: популяция, эквивалентная населению Нью-Йорка или Каира, уничтожена за несколько дней. Как это произошло? Высказали целый ряд предположений: паразитарная
