одинокого дома.
Когда мы выезжаем на автобан в сторону Мюнхена, я кладу ладонь на предплечье Джоанны.
— Теперь скажешь, почему ты это сделала? Почему осталась?
Я говорю так тихо, что она едва меня слышит. Она чуть заметно кивает в сторону водителя и качает головой.
— Не сейчас.
Через полчаса Джоанна расплачивается за поездку — шестьдесят три евро.
— Наличные у меня почти закончились, — говорит она, когда мы выходим из машины, а я захлопываю дверцу. — Я взяла с собой немного. Отец только что сказал по телефону, что заблокирует все мои карты. Обычно он быстро приводит свои угрозы в исполнение, но, если нам повезет, за отель я еще успею заплатить Mastercard.
— По-моему, это плохая идея. Не знаю, какими возможностями располагает твой отец, но вполне возможно, по карте он поймет, где мы.
— Ты прав. Я об этом даже не подумала. У моего отца есть все возможности, какие только можно вообразить. И еще несколько сверх того.
Мое представление об отце Джоанны становится все отчетливее. И каждая новая подробность лишь укрепляет меня в мысли, что встречи с ним я предпочел бы избежать.
— Я могу заплатить сам, — говорю я. — Не думаю, что Габор способен отследить мои платежи.
Я тянусь за бумажником. Его нет.
— Черт, — вырывается у меня.
Я торопливо проверяю карманы, хлопаю себя по одежде. Ничего. Только этого не хватало.
— Бумажник пропал. Либо остался в такси, либо я потерял его раньше.
— Уверен?
— Да. Его нет. Может, выпал, когда мы убегали.
— Подожди.
Джоанна обращается к первому же прохожему — с виду добродушному. Тот с улыбкой протягивает ей телефон, и она набирает номер.
Через две минуты становится ясно: бумажника в такси нет.
Меня накрывает тупое, парализующее отчаяние. Оно вытягивает силы, словно нашептывая: просто опустись на землю там, где стоишь. И больше ничего не делай.
— А я-то думал, хуже уже не будет.
Джоанна задумчиво хмурится.
— Что ж, тогда давай зайдем внутрь и оплатим номер, пока отец и правда не заблокировал мои карты. Остается только надеяться, что этот платеж он не заметит.
Похоже, с нашей паршивой ситуацией она справляется лучше, чем я.
И все же она здесь, рядом. Хотя давно могла бы сидеть в роскошном отцовском Learjet и потягивать шампанское. Она осталась.
Ради меня.
Я заставляю себя собраться и вслед за ней вхожу в просторный, современно оформленный холл отеля.
Молодой человек за стойкой из светлого дерева приветливо улыбается нам. Свободные номера есть в нескольких категориях. Мы выбираем стандартный.
Его короткий взгляд в сторону и нам за спину, вероятно, относится к отсутствующему багажу.
Когда он просит оставить кредитную карту в качестве гарантии, Джоанна достает свою Mastercard и кладет ее на стойку.
Пульс у меня учащается. Наверное, именно так чувствует себя мошенник, пытающийся расплатиться чужой картой.
Сотрудник отеля проводит пластик через считыватель и нажимает кнопку.
Секунды тянутся мучительно медленно, пока он с непроницаемым лицом смотрит на маленький дисплей. Слишком долго. Сейчас покачает головой и скажет, что с картой проблема.
Вполне в духе нашей удачи. Иного я уже почти не жду. Я думаю, увидит ли он, что карта заблокирована. И…
— Большое спасибо, — произносит в этот момент молодой человек и возвращает Джоанне Mastercard. — Пока ничего не списано, оплата пройдет при выезде. А вот ваша ключ-карта.
Мы переглядываемся и невольно улыбаемся. Получилось.
Облегчение ясно читается на лице Джоанны. Наверное, и на моем тоже.
— Завтрак подается с шести тридцати до десяти в ресторане, — объясняет он. — Ваш номер на третьем этаже. Лифты — сразу слева. Приятного вам пребывания.
Номер просторный. Джоанна быстро осматривается и падает на кровать king-size.
— По крайней мере, сейчас мы хотя бы не под огнем.
Я придвигаю кожаное кресло и сажусь напротив, чуть наискосок. Смотрю на нее.
Мне хочется сказать ей так много — и я не знаю, с чего начать.
— Джо. Ты еще можешь вернуться. Если сейчас ты…
— Ни за что.
Я так и думал.
И все же именно теперь, когда я снова знаю, что она на моей стороне, мне особенно хочется, чтобы она была в безопасности. И в то же время я бесконечно рад, что она рядом.
— Я даже не могу выразить, как много для меня значит то, что ты осталась. Но все равно не понимаю.
— Эрик…
— Нет, подожди, пожалуйста. Если ты до сих пор ничего не помнишь о нас, значит, ты знаешь меня всего несколько дней. За это короткое время произошло очень многое. Мы многое пережили вместе. Но это ничего не меняет: для тебя я должен быть чужим. И в нашем доме больше ничто обо мне не напоминает — как бы это вообще ни было возможно. Так почему ты из-за чужого мужчины не только идешь наперекор отцу, но еще и рискуешь жизнью?
Все это время Джоанна смотрит мне прямо в глаза.
— Я ненавижу, когда отец диктует мне, как жить. Он патриарх и привык, что все пляшут под его дудку. До известной степени я это терплю — в конце концов, он мой отец.
Она на секунду умолкает.
— Но я не позволю ему распоряжаться жизнью людей, которые мне дороги.
Вот сейчас и наступит отрезвление?
— То есть ты осталась только потому, что хотела пойти против отца?
Джоанна никак не реагирует, и я уже начинаю гадать, услышала ли она меня вообще, когда она берет мои руки в свои.
— Похоже, часть того, что я только что сказала, ты благополучно пропустил мимо ушей, — говорит она мягко, без тени упрека. — Самую важную часть. Это у тебя такая привычка? Если не понял, я повторю. Я сказала: я не позволю своему отцу распоряжаться жизнью людей, которые мне дороги.
Как же много могут значить слова.
Я вспоминаю все, что Джоанна говорила в последние дни, все, что делала. Как часто отталкивала меня, когда я пытался к ней приблизиться. И вот теперь…
— Я тебе дорог? После такого короткого времени? После всего, что произошло?
Мои руки все еще лежат в ее ладонях. И вдруг они кажутся мне удивительно теплыми.
— Да, дорог. Но разве это так уж странно? Я не знаю, что со мной случилось, но, что бы это ни было, в самой своей сути я, похоже, осталась прежней.
Она
