и навсегда остаться чистосердечным мальчиком. Учитывая то, что мне предстоит сделать в Оазисе и в других подобных местах, пока ещё неведомых, если когда-нибудь, в жизни за пределами этой, мне доведётся встретить Литтона Ормонда, он не узнает меня по незапятнанной душе. Я буду запятнан глубоко. Я могу измениться настолько, что стану для него чужим, — и это казалось ужасным.
Пантея ткнула меня пальцем в грудь, словно знала: меня нужно вернуть в фокус настойчивым уколом.
— Фродо тебе о чём-нибудь говорит?
— «Властелин колец». Я обожал эти книги.
— Ещё бы. Фродо был героем?
— Да. Великим.
— После того как он нёс Кольцо Всевластья от Шира до злого царства Мордора — к месту, где его можно уничтожить, — кольцо развратило его. Он надел его.
— Только на мгновение. Он не сделал ничего злого.
— Потому что Голлум откусил Фродо палец, чтобы заполучить кольцо. Иначе Фродо уступил бы жажде власти.
— Мне хочется думать, что нет.
— Конечно, хочется. Это про тебя. Но Фродо потерял невинность и уже никогда не был по-настоящему дома в Шире, когда вернулся, — не был дома среди невинных хоббитов.
— Мне никогда не нравилась эта часть. Я хочу, чтобы он мог быть с ними дома, — сказал я.
— Конечно, хочешь. Но он всё равно был великим героем. Если бы он им не был, хоббиты погибли бы все до единого — и вместе с ними все прочие, у кого ещё есть место для невинности в сердце. Средиземье стало бы местом бесконечного ужаса. Мы — стражи. Aluf shel halakha. Legis naturalis propugnator. Нас призывают быть бичами. Мы принадлежим к тому достойному и необходимому месту между невинностью и порчей, которое называется долг. Так что либо встраивайся в программу, Куинн, — либо твоя судьба будет ранней, бессмысленной смертью.
Вытирая лицо, счищая пот, который был вызван не только жарой, вытирая ладонь о рубашку, я сказал:
— Ты не щадишь, да?
Она улыбнулась.
— А какой смысл?
— «Стражи»… Ты сказала, что это может быть квест, но теперь называешь нас «стражами» — и это звучит… как навсегда.
— Я говорила, что мы, возможно, отчасти в квесте — чтобы что-то обеспечить, но сейчас я не знаю, что именно является целью этого квеста. Зато я точно знаю, что быть стражами — причина нашего существования, и это никогда не изменится.
— Мы идём в Оазис, чтобы кого-то спасти?
— Ты знаешь столько же, сколько и я. Может, кто-то ждёт спасения. Может, много кто. Мы узнаем, когда магнетизм приведёт нас к задаче.
— Или… — надавил я, — мы идём туда, чтобы кого-то убить?
— Эммерих не уйдёт мирно. Если у него есть преторианская гвардия, нам, возможно, придётся убить многих, чтобы спасти немногих. Мы узнаем, когда узнаем.
Мне хотелось яснее понимать нашу миссию. Но я появился в этом мире как тайна, и той ясности, которую я хотел, я не имел права требовать.
— Ладно. Я в программе, — сказал я наконец.
Как странно: смертельная решимость ума, сердца и души одновременно была глубоко удовлетворяющей — и пугающей. Кино не подготовило меня к такой двойственности. Более того, я начинал подозревать, что кино не подготовило меня вообще ни к чему.
Бриджет подошла ко мне и обняла за талию — и обладала мудростью понимать: её прикосновение лучше любых слов. Из своего багажа Спарки достал запасные магазины — для своего оружия и для оружия Бриджет.
Бриджет сказала Пантее:
— До самого низа — длинный склон, и никакой растительности, чтобы укрыться, пока мы не окажемся там.
— Они нас не увидят. Он спит днём и живёт ночью.
Мне не понравилось, что это могло означать. Я хочу сказать: Дракула спал днём и жил ночью. Я не утверждаю, что верю в вампиров. Или что не верю. После событий последних дней я был готов допустить существование чего угодно — от оборотней до фей-крёстных.
— А остальные? — сказал Спарки. — Сколько их в Оазисе?
— Не знаю. Но все они живут по его ритмам. Когда он спит, они спят. Я думаю… каким-то образом у них нет выбора.
— Охрана?
— По моим ощущениям, охрану считают ненужной. Они уверены, что в безопасности за стальными дверями и электронными замками.
— А разве нет? — спросил я.
— Нет, — сказала Пантея Чинг и двинулась вверх по склону — к кромке кратера и к Оазису за ней.
Когда-то давно.
Невинный мальчик, злой отец, муравьи, рыбы, птицы
Тем утром на Финикс падала жёсткая, ровная, безветренная морось. В крыле приюта, отведённом под занятия, в классе, где от меня ожидали, что я буду учить английскую грамматику, я слышал учительницу только как ровное, далёкое бормотание — словно я в параллельной вселенной один на один со своими мыслями, а её голос просачивается сквозь трещину в перегородке между мирами. Дождь казался не чистым, а таким же серым, как небо, которое его раздавало. За окнами дворик-площадка был теперь унылым царством; качели и прочие простенькие забавы, искривлённые дождевыми нитями, превращались в мрачную геометрию, будто это устройства, придуманные, чтобы мучить и сковывать.
Моё настроение было ни таким торжественно-мрачным, как промокшее утро, ни таким лёгким, как в дни до убийства Литтона Ормонда. На самом деле оно колебалось между радостью предвкушения и тревогой, возникшей из более глубокого понимания — и привыкания — к миру в том виде, в каком он был сотворён. Моя депрессия отчасти отступила: я встал с постели без уговоров. Я позавтракал с аппетитом, которого мне в последнее время не хватало. Я добрался до класса не шаркающей, сутулой походкой, а как одиннадцатилетний мальчик с обновлённым — пусть и робким — ощущением того, что в наступившем дне есть на что надеяться.
В полдень я пошёл не в столовую, а к сестре Терезе в кабинет. Дверь у неё была распахнута; она сидела за столом. Хотя казалось, что она ушла в чтение с головой, она заметила меня краем глаза и сказала:
— Заходи, Куинн.
В этот серый день её монашеское облачение казалось белее обычного. Она пригласила меня сесть в кресло для посетителей напротив неё.
— Ты как раз к обеду.
На столе стояли две тарелки со столовыми приборами, две салфетки и два стакана холодного молока. На обед был большой шарик куриного салата на листьях
