который видел, как застрелили Литтона, который был вынужден нажать на спуск, чтобы спасти сестру Маргарет от Корбетта Ормонда. Им пришлось убирать последствия. Они не могли залезть в постель и сдаться депрессии. На следующий день им надо было вернуться к работе — и каждый день после. Их лавка очень, очень долго не будет для них прежней — если вообще когда-нибудь станет. Ты понимаешь?
— Наверное. Думаю, да.
— Неделями, месяцами будут приходить бездумные покупатели и будут говорить с ними об этом, как будто одно это ужасное событие — единственное, что имеет значение за шестьдесят один год служения людям. Беллини — хорошие люди, и потому их это преследует, то, что они видели. А поскольку это не их вина, они не могут сделать ровным счётом ничего, чтобы это загладить. Всё, что им остаётся, — жить дальше, печь лучшую выпечку и продавать самые чудесные деликатесы, надеясь, что страшные образы, отвратительные воспоминания однажды побледнеют. Мы не должны заставлять их закрыть лавку, не должны сносить её, — наоборот, мы должны поддержать их всем, чем можем, и каждый день читать за них маленькую молитву.
Наконец она поднесла ко рту первый кусочек лакомства. Она ела с явным удовольствием.
К тому времени, как я съел свой первый, она уже откусила второй. Она спросила, вкусно ли, и я сказал, что очень вкусно. Я понял, что и её лицо, и моё мокры от свежих слёз, но мы не переставали улыбаться и продолжали есть, пока не осталось ничего, потому что это было хорошо, это было очень хорошо, это была жизнь.
Часть пятая
Путь и не-путь
| 30 |
Те из нас, кто выжил в Оазисе и в том, что последовало потом, позже узнали, что Боди Эммерих заказал обширные геологические изыскания — главным образом со спутника — в трёх штатах: Неваде, Аризоне и Нью-Мексико, разыскивая глухое место с водоносным горизонтом, подходящим для его целей. Ахо лежит в ста сорока милях по прямой к востоку от могучей реки Колорадо, примерно в сорока милях к югу от куда менее впечатляющей реки Гила и более чем в ста милях к западу от реки Санта-Круз — вдали от любых видимых источников воды. Городок Селлс, в каких-то шести десятках миль по прямой от Ахо, водой обеспечен, а совсем крохотные поселения на юго-западных окраинах округа Пайма выживают за счёт собранной дождевой воды и глубоких скважин. Геология под убежищем Эммериха была для этих мест уникальной и чуждой; будто бы сотни тысяч лет назад силы, враждебные человечеству ещё до того, как мы возникли, прилежно трудились в недрах, подготавливая площадку, где спустя бессчётные тысячелетия человек с почти бесконечными ресурсами сможет воздвигнуть изощрённый храм самому себе и выродиться в собственного, идеально злого бога.
Полагаясь на убеждённость Пантеи Чинг, что днём никто из обитателей Оазиса не бодрствует, мы спустились с края к дну кратера и пересекли поле расколотого камня, который время сточило до гладкой гальки.
Сады занимали, пожалуй, акров двести в самом сердце той огромной чаши в земле. Широкие дорожки, выложенные известняком, извивались среди сотен королевских пальм, величественных финиковых пальм, огненных деревьев и золотистых ив, голубиных деревьев и гледичий, метросидеросов и австралийских зонтичных деревьев, и прочих, названий которых я не знал, — всё это, возможно, когда-то поддерживалось в идеальном порядке, но теперь заросло, а кое-где даже болело. Кустарники расползались без присмотра. В одних клумбах цветы увяли, в других буйствовали.
Посреди травяного круга в несколько акров, который давно не косили, громоздился гигантский плетёный человек. Он был сделан не из лозы, а из крепкого дерева, подогнанного под лозу, и шагал по лугу, как злобный Гулливер, намеренный раздавить как можно больше лилипутов. Вдоль одной из дорожек нас грозно встречал двукратно увеличенный тираннозавр рекс, сваренный из стальных листов и отполированный так, что блеск держался вечно; он угрожал нам сабельными зубами и свирепыми солнечными отблесками, от которых резало глаза. Ярусный ацтекский храм — о котором СМИ в конце концов сообщат, что он подлинен во всех деталях, — был сложен из каменных блоков, добытых в центральной Мексике, и украшен тревожными пиктограммами на языке науатль.
В сам храм мы не вошли. Однако судебные патологоанатомы, которым потом поручили дело, обнаружили, что пористый каменный алтарь пропитан человеческой кровью. Из дневников Боди Эммериха стало известно, что храм строился не из религиозных побуждений: он велел возвести его потому, что увидел где-то фотографию такого места и решил, что это «выглядит круто». Годы спустя, после достаточной дозы психоделиков и прочих наркотиков, после того как поклонение себе «возвысило его сознание» и он начал называть себя «Светом», ему стало казаться, что даже среди духовно пробуждённых братьев и сестёр, живущих с ним в общине, время от времени найдётся тот, кто продал свою душу «тёмной стороне Матери-Природы, истерзанной половине той биполярной богини, что борется со своими собственными творениями». По всей видимости, эта тёмная ипостась Матери-Природы, которую он называл Королевой Пустоты, обитала в мёртвом, а также в камне и во всём неживом — и её необходимо было победить, чтобы спасти планету. Как вы, вероятно, догадываетесь, когда последователей Света подозревали в продаже души Королеве Пустоты, их считали безнадёжными, угрозой миру, и уводили к ацтекскому алтарю, прежде чем они успеют заразить просветлённых своей тёмной верой. В дневниках Эммериха отмечено девять таких «экзистенциальных отлучений», словно он понимал, что означает хотя бы одно из этих слов.
Оазис задумывался как площадка для взрослых развлечений, но также и как галерея под открытым небом для авангардных художников, работавших в нетрадиционных материалах и жанрах; место, где воображение должно вспыхивать на каждом шагу и, как выражался Эммерих, «растягивать и обогащать наши закостеневшие умы революционным искусством нового». Даже я, ещё зелёный в девятнадцать, понимал: приравнять новизну к искусству — верный способ гарантировать появление дурного искусства, а оно в Оазисе было везде. Те, кто творит в протест против истории искусства, стоят не на плечах гигантов, а на зыбкой почве собственных претензий. Искусство в Оазисе тяготело к гигантизму не потому, что того требовали темы, а потому, что эго художников требовало физически огромных работ. Вот — шестидесятифутовое лезвие Gillette высотой футов в двадцать пять, выставленное на блоке люсита так, что казалось: оно парит в воздухе. А вот — смешаннометаллическая скульптура футов пятидесяти в диаметре и почти такой же высоты, настолько абстрактная, что
