салата, нарезанные помидоры и два яйца вкрутую.
Я устроился перед своей тарелкой на подушке, которая приподнимала меня до обеденной высоты, и сказал:
— Следующий урок про рыб у нас только в три. Откуда вы знали, что я приду раньше?
— Ты сегодня встал с постели без уговоров и подталкиваний. За завтраком поел так, что душа радуется. В класс ты не приплёлся зомби-зомби. У меня, знаешь ли, есть шпионы. И, вопреки слухам, я не ясновидящая — я просто умею сложить два и два.
Мы несколько минут ели молча, а потом я сказал:
— Если бы я был муравьём или птицей, или рыбой в приюте, я бы думал, что буду там всегда. Я бы и не знал, что хоть что-то может измениться.
— Если бы существовали приюты для муравьёв, птиц и рыб, — сказала она, — и если бы ты был одним из этих существ, то всё, что ты сейчас сказал, было бы правдой. Тебе бы не хватало воображения, чтобы представить себе новые обстоятельства.
— Да, но дело не только в этом, — сказал я. — Я вообще не мог представить себе другую жизнь, другое место, и я, типа, не мог ничего сделать, чтобы хоть что-то изменить.
— Ты рассуждаешь удивительно здраво, Куинн, особенно для человека, который изводил бедную учительницу муравьями, птицами и рыбами, хотя для примера одних муравьёв было бы достаточно. Как тебе куриный салат?
— Очень вкусно.
— Ещё будет особый десерт. Но я не хочу перебивать. Полагаю, как покаявшийся упрямый ученик, ты ещё многое хочешь сказать своей терпеливой учительнице.
— Если бы мы были как муравьи — или как любая другая букашка, или зверь, — мы были бы вроде машин, запрограммированных делать то, что мы делаем, и ничего больше.
— И как ты думаешь, что бы это значило?
— Это точно не было бы весело.
— Почему?
Я сделал паузу, чтобы съесть яйцо вкрутую. Я не сунул его целиком в рот и не размял там, как мог бы, будь я один или с другими ребятами. И мне ни на секунду не пришло в голову размять его во рту, а потом хлопнуть ладонями по раздувшимся щекам, чтобы по столу разлетелась яичная крошка — что в те времена могло показаться смешным в подходящей компании. Я разрезал яйцо на четыре части, ел вилкой и глотал аккуратно, незаметно. Потом я сказал:
— Может, и было бы весело, если бы у нас были маленькие мозги, как у птиц и рыб. Их распорядок, наверное, и правда для них весёлый. Но у нас мозги слишком большие, чтобы делать одно и то же каждый день, одинаково, всё время. Мы бы просто поехали крышей.
Она промокнула губы салфеткой, и я сделал то же самое, и она сказала:
— Тогда зачем вообще создавать людей с большими мозгами — и заставлять всех делать одно и то же, как все остальные?
— Да, это бы не имело смысла. Я про это и говорю.
Она улыбнулась.
— Нам нужно иметь способность — право — делать собственный выбор, даже если мы ошибаемся. Мы учимся на ошибках — или должны учиться. Учёные учатся на своих ошибках, и так наука движется вперёд. Проба и ошибка. Без ошибки не было бы прогресса.
Мы несколько минут ели молча, пока она не сказала:
— Ну что, теперь мы подошли к трудной части, да?
— Абсолютно, — согласился я.
— Скажи мне, как ты думаешь, в чём трудность?
Когда я доел куриный салат, я сказал:
— Если мы можем выбирать, то можем выбирать и хорошее, и совсем плохое.
— Это и называется «свобода воли», — сказала она. — Мы можем быть добры друг к другу и любить друг друга — а можем быть жестокими и творить зло.
Я не хотел плакать — и не думал, что заплачу, — но потом я вспомнил зло, которое совершил отец Литтона, и слёзы пришли. Тихие слёзы, но я какое-то время не мог их остановить.
Потом я сказал:
— Значит, вот какая сделка, да?
— Это пакет, который идёт целиком, — сказала она. — Свобода воли и сама свобода требуют существования проблемы зла. Люди, которые по-настоящему выросли — не только по годам, но и умом и сердцем, — понимают: свобода не может существовать без выбора между правильным и неправильным. Чтобы быть свободными, мы принимаем проблему зла — и потом сопротивляемся ему.
Мне казалось, что одного сопротивления мало.
— Может, когда-нибудь прилетят инопланетяне с другой планеты — ну, на тысячи лет более развитые, чем мы, — и они уже разберутся, как всё делать правильно и как остановить людей, чтобы они никогда не ошибались, не делали плохого, — и тогда они нас научат.
— Лучше бы тебе надеяться, что они не прилетят, Куинн. Такая раса была бы ульем. Крошечный правящий класс, уверенный в своём моральном превосходстве, уничтожил бы свободу воли у рабочих особей, раздавил бы тех, кто сопротивлялся. У них не было бы терпения нас учить. Они бы просто уничтожили нас.
Она широко улыбнулась.
— Десерт?
Она купила итальянский эквивалент шоколадных эклеров в «Итальянских деликатесах Беллини» — в пекарне и лавке деликатесов в дальнем конце квартала от приюта. Любой, кто хоть раз ел такое, понял бы: эти фантастические штуки могли прийти только оттуда.
Когда она поставила передо мной тарелку, я долго смотрел на неё, не беря вилку.
Вернувшись в своё кресло, она сказала:
— Что-то не так?
Я встретился с ней взглядом.
— Там это случилось.
— Там, где отец Литтона застрелил его. И где Майкл Беллини потом застрелил отца.
— Да. Там.
Она подняла вилку, но пока не воспользовалась ею.
— «Беллини» работают уже шестьдесят один год, Куинн. Они сделали счастливыми очень многих людей. Три поколения этой семьи там трудились. Мы должны снести это место из-за того, что случилось в один день из двадцати двух тысяч дней? Беллини должны бросить еду и выпечку и начать с нуля в какой-то другой сфере?
— Нет. Но…
Она отрезала кусочек эклера, хотя к губам его не подняла.
— Ты знаешь, кто во всём мире пострадал сильнее всех, кого больше всех ранило и опечалило то, что случилось в тот ужасный день? При всей твоей любви к Литтону, я не о тебе, дорогой Куинн. Семья Беллини раздавлена этим, особенно Майкл,
