плинтус. Стены были облицованы известняком, а ступенчатый верхний карниз выполнен из чёрного гранита. По всей длине цилиндрического свода художник, несомненно талантливый, изобразил стаи бегущих собак — все стройные, изящные борзые, одни чёрные, другие белые, — и нагих мужчин в гоночных колесницах, которые тянули столь же стилизованные чёрные кони.
Воздух был приятно прохладным и слабо пах чесноком, базиликом, корицей и пряностями, которые я не мог распознать.
Тишина и неподвижность здесь были такими же, как на поверхности, но мы знали: комплекс не заброшен. Помимо видений Пантеи и Бриджет, мы все чувствовали незримые присутствия — возможно, ожидавшие за следующей дверью; а Уинстон двигался с настороженными ушами и подрагивающим носом, столь же внимательный, как в те времена, когда служил собакой-нападающим у наркобанды.
Не сговариваясь, мы все четверо до сих пор не доставали оружие, пряча его насколько возможно. Но шаг за шагом я ощущал всё более настойчивую потребность держать ствол в руке.
Спарки приоткрыл дверь в кромешно тёмную комнату. Когда он переступил порог, вспыхнули светодиоды — сработали датчики движения. За дверью оказалась служебная кухня, оснащённая не хуже, чем в большом ресторане или в маленьком отеле. Всё выглядело чистым и рабочим.
Ни шефа, ни поваров, ни пекарей, ни людей на заготовке.
Тёплый выдох на затылке заставил меня резко обернуться, но позади никого не было.
Мы нашли кладовые с самым разным содержимым, продуктовые помещения, комнату, доверху набитую уборочным инвентарём, просторный зал с системой отопления и охлаждения — и два вместительных лифта.
Ладони защипало. Левую я промокнул о рубашку, правую — тоже.
Этот уровень был больше, чем и без того немалая площадь, отведённая под коллекцию автомобилей на первом этаже. К тому же он, по-видимому, был в какой-то мере смещён относительно верхнего: мы не нашли никаких следов шахты, по которой Buick Woody опускали в ещё более нижний слой сооружения.
Две самые интересные комнаты были в конце коридора — первая слева. В нише располагались афиша и касса домашнего кинотеатра: роскошный шедевр ар-деко с египетской темой. Литые бронзовые кобры вместо дверных ручек. Две фигуры Тутанхамона в натуральную величину, покрытые сусальным золотом, словно приветствовали нас в кино Смерти. Каменные колонны, иссечённые иероглифами. Литые бронзовые барельефные панели на стенах фойе, изображающие богов Древнего Египта — Баста, Хора, Исиду, Осириса, Амон-Ра. Впечатляющий зал. Пять рядов по восемь плюшевых кресел в каждом, спускающихся к порталу сцены; по бокам портала — покрытые сусальным золотом статуи Анубиса высотой в девять футов, бога гробниц и взвешивателя сердец мёртвых: человеческое тело, голова шакала; в этой трактовке глаза и ногти у него были из полированного оникса. Повсюду богатый рубиново-красный ковёр с узором из стилизованных золотых скорпионов, с поднятыми острохвостыми жалами.
Яркий стиль и навязчивая детализация передавали ту игривость, с которой Боди Эммерих начинал строить своё убежище, и одновременно — если смотреть теперь, спустя годы, в свете последовавших событий — выдавали, что уже тогда в его подсознании были посеяны мрачная мистичность и тревожное влечение к власти, заключённой в праве распоряжаться смертью. Это смертоносное зерно со временем пустило бы глубокие корни и дало бы ядовитую листву.
Когда мы осторожно вышли из кинотеатра, погасив за собой свет, непрекращающиеся тишина и неподвижность уже так расцарапали нам нервы, что мы, пожалуй, даже обрадовались бы внезапному столкновению с превращёнными в зомби последователями Света — теми, кого Эммерих называл «детьми души».
Слева, в конце коридора, закрытая лестница вела вниз — к каким бы ещё уровням она ни шла. Прямо напротив театра, за дверью, которая казалась неуместной из-за своей простоты, оставалось последнее помещение на этом этаже — ещё не исследованное.
Бриджет смело направилась к нему. Вдруг мне стало так, будто я во сне: богато отделанные пол, стены и потолок словно сходились под неверными углами, а голову заполнили призрачные голоса — такие тихие, что я не мог разобрать ни слова, — голоса какого-то легиона за дверью. Я прошептал предупреждение — «Бриджет, подожди!» — намереваясь взять на себя последствия того, что первым войду в эту комнату. Она посмотрела на меня так, что было ясно: она не сомневается в моей рыцарственности — и не отступит в сторону, как какая-нибудь смиренная девица. Уинстон с огромным интересом обнюхивал полудюймовую щель между дверью и порогом. С той размеренной невозмутимостью, которая позволяла ей кормить тигра мороженым без страха и входить на террористскую фабрику бомб с уверенностью, что она выйдет оттуда живой, Бриджет повернула ручку.
Дверь была заперта.
Когда Пантея коснулась Бриджет, запор уже не держал, и ручка повернулась.
В темноте светились мягкие янтарные огоньки в нескольких местах — каждый давал лишь часть того света, что дала бы скромная поминальная свеча, — и помазывали мрак странной святостью, словно эти ровные язычки пламени были бесплотными душами. Доверяя своей интуиции, Бриджет не влетела внутрь и не юркнула в сторону, а осталась на виду, на ощупь нашла выключатель на стене и зажгла больше света.
Двенадцать мёртвых тел, одинаково одетых в белое, лежали на катафалках — три ряда по четыре в каждом. Когда мы все вслед за Бриджет вошли в эту точную геометрию трупов, я ощутил отвратительный, едкий запах. Сначала я отказался даже гадать, откуда он, потому что чувствовал: любые догадки неизбежно приведут к тому, что меня вывернет.
Если присмотреться, открывалось нечто худшее, чем трупы в морге, — хотя вскоре выяснится, что это окажется наименьшим из ужасов, которые Оазис ещё готов был показать.
| 32 |
Прямоугольники, на которых лежали семь мужчин и пять женщин, вовсе не были катафалками. Они были сделаны из ДСП, ламинированной белым меламином — чтобы легче было мыть. Поверх лежали трёхдюймовые виниловые надувные матрасы и виниловые подушки: эти двенадцать плит служили кроватями. Спящие продолжали видеть сны, несмотря на внезапно ставший ярче свет и на непрошеных гостей; их не заворачивали в саваны — на всех были одинаковые белые пижамы. Лежа на спине, девять из двенадцати спали, сложив руки на груди — видимо, в том положении, в каком и засыпали; у троих руки соскользнули вниз вдоль тела, ладони были обращены вверх, как у просителей.
У каждой кровати стоял кислородный баллон; шланг от него опускался в другое устройство — серый ящик: фут на фут, высотой в два фута. Именно индикаторы на этих ящиках и давали те двенадцать слабых огоньков, похожих на духов, что плавали в темноте, когда Бриджет впервые открыла дверь. Из каждого ящика
