всей комнате автоматически щёлкнули клапаны кислородных баллонов.
Щёлк… щёлк… щёлк… Один из спящих застонал. Примерно через полчаса они проснутся, примут душ, оденутся и начнут рабочий день.
Лестница на следующий, нижний уровень ждала нас.
| 33 |
Когда день медленно клонился к закату, приближалась ночь, и с каждой минутой тот, кто называл себя Светом, был всё ближе к пробуждению; следом за ним должны были проснуться его дети души — во всей своей ужасной пустоте, — а потом они отключили бы работников от баллонов с их пугающими снами и стали бы насмехаться над ними, лежащими в запачканной ночной одежде. Когда над пустыней опустилась темнота, жизнь вернулась бы в этот подземный мир. Не жизнь в привычном нам смысле, а жизнь улья, устроенного ради нравственного распада и не замечающего противоречия.
Третий этаж, второй подземный уровень, оказался самым просторным из всех. Как спицы у колеса, от большого центрального узла отходили пять коридоров, и по их виду — дверь за равномерно отстоящей дверью, как в отеле — это были спальни, где последователи Света проводили дни во сне или в иных занятиях, ожидая, когда их обожаемый проводник жизни назовёт ночь новым днём.
В центре этого уровня находились три большие комнаты, одна плавно переходила в другую; каждая — шедевр ар-деко, роскошно обставленный, мягко освещённый. Можно было даже сказать, что свет здесь был романтичным: он хитро наслаивался и направлялся так, чтобы баклажановые тени и маслянистое сияние перетекали друг в друга, будто дорогие ткани, и открывали загадочную глубину в экзотических породах дерева, отполированных до пианинного блеска. Картины — несомненно, написанные на заказ именно для этих комнат — без исключения были чувственными: то стилизованные цветы, то спелые плоды, то обнажённые человеческие тела; ничего откровенно порнографического, но замысел был — тонко — дразнить либидо, и одновременно создавать столь высококлассную среду, что даже самая звериная плотская страсть, если ей здесь предаться, казалась бы изысканной. Мебель — сущая квинтэссенция тридцатых и сороковых — по своей расстановке и назначению напомнила мне рисунки, датируемые Древним Римом: изображения огромных залов, где устраивали вакханалии, праздники вина и плоти.
Осматривая эти пространства вместе с моими спутниками, я вспоминал капитана Немо — гениального антагониста «Двадцать тысяч лье под водой», — который бороздил океаны в своей невероятно большой, невероятно викторианской электрической подлодке «Наутилус» — с библиотекой на тысячу книг, музеем сказочных художественных сокровищ и салоном с диванами и органом. Жюль Верн писал о капитане Немо, что он «сатанинский судия, подлинный архангел ненависти». Слова мегаломаньяк не существовало в 1870-м, когда роман вышел; оно войдёт в употребление лишь два десятилетия спустя. Если Немо и Эммериха роднила безрассудная страсть к нелепо грандиозным сооружениям, мотивы у них были разными. Немо свели с ума утраты и горе, чувство бессилия, которое метастазировало в жажду мести и массового убийства. Боди Эммерих ничего не терял, ни по кому не скорбел и обладал огромной властью уже с середины своих двадцатых. Однако с Немо его роднила способность ненавидеть и отсутствие уважения к чужим жизням; и как нарциссизм Немо приговорил его команду утонуть вместе с ним в морской глубине, так Эммерих увёл своих последователей в такую глубину изоляции, что многие из тех, кто уцелел, возможно, уже никогда не смогут принадлежать миру.
Когда мы вошли в третью из трёх комнат, нас встретил первый сознательный обитатель Оазиса, которого мы увидели. И встреча развивалась совсем не так, как я мог бы представить.
Ему было на вид лет тридцать с небольшим; загорелый, подтянутый, волосы коротко острижены по бокам и длиннее сверху; улыбка щедрая, зубы белые и ровные, как надгробные плиты на военном кладбище. Глаза — сине-зелёные, как тропическая вода, но холодные, как арктическое течение. На нём были белые кеды, но без носков, просторные бледно-голубые льняные брюки с кулиской, мятые, и белая футболка, обтягивавшая бицепсы, выстраданные тяжёлыми весами.
— Эй, ребята! — Он вскочил из кресла и отбросил журнал. — Добро пожаловать в Оазис, где единственное правило — никаких правил. Свет — это Путь, а Путь — это единственная тропа, и тропа ведёт куда угодно, куда ты захочешь. — Он опустился на одно колено и сделал рукой жест «иди ко мне». — Эй, пёс, будь другом, дай лапу. — Уинстон и не думал — он остался рядом с Бриджет.
— Он мой пёс-терапевт, выдрессирован оставаться рядом со мной, чтобы я могла справляться со своей тревожностью, — сказала она.
Гибкий, как мим, который натренировал каждый сустав и каждую мышцу, чтобы убедительно качаться на несуществующем ветру, встречающий выпрямился во весь рост — и как-то развалился в этом движении, точно павлин.
— Эй, это круто, это мило, мне заходит. К нам уже приходили и с собаками. Про собак никаких правил нет — как и вообще ни про что. Можно привести собаку по любой причине, по любой-любой, если Свет вас пригласил. В любом случае — придёте вы сюда один или компанией, с собакой или без — когда уедете, ваша анима и анимус будут идеально выровнены по обе стороны оси, идеально выровнены. Я — Душа Тимоти, я здесь, чтобы вы получили всё, что захотите. Я не знал, что у нас гости. Теперь они бывают не так часто, как раньше. Эй, вы же знаете, что имена мне говорить нельзя, да? Придумайте себе имя — или обходитеcь без него, как вам удобно. Если я его не знаю, я не могу его запомнить, а если я не могу запомнить — это почти то же самое, что вас здесь вообще не было. Наши настоящие имена и нам самим неизвестны, пока мы не получим их в день Сингулярности. Вам нравятся ваши люксы? Гостевые люксы потрясающие, правда? Всё, что захотите, можно принести к вам в номер, а спать вы будете хорошо — звукоизоляция тут просто безумная. В соседнем люксе могут кричать — вы и не услышите. Ну, чего вам подать? Что вам нужно, чего вы хотите, чего жаждете? Чего вам не дают эти невежественные Мужики — там, снаружи, в умирающем мире?
Душа Тимоти рвался угодить, как щенок — щенок, которому дали пять миллиграммов бензедрина. Я более или менее ожидал, что дети души Эммериха будут хрупкими оболочками — бледными обитателями своего подземного мира, со стеклянными глазами, запрограммированными, как муравьи в колонии, только менее трудолюбивыми. Может, большинство из них такими и было. Может,
