Переспрашивать комиссару не хотелось, но он понимал, что ему придется это сделать.
– Больше никого? Я хотел сказать, кого-нибудь, с кем это было несерьезно.
– Такого у меня не бывает, – просто ответила Флавия, и Брунетти ей поверил.
– Как по-твоему, кто-нибудь из этих мужчин способен на такое?
Флавия решительно мотнула головой:
– Нет.
Словно противники, учуявшие краткий перерыв в бою, собеседники расселись по своим креслам. Какое-то время они старательно соблюдали тишину, пока Брунетти не решил, что пора подвести итог.
– Если не считать вещей, пропавших из гримерки в разных городах, телефонного звонка твоей подруге и цветов, случалось ли еще что-нибудь, что может быть связано с нашим делом?
Флавия отмела такую вероятность.
– Может, кто-то подходил поблагодарить тебя после спектакля и был особенно настойчив?
Она метнула в комиссара внимательный взгляд и снова покачала головой.
– Или, по твоему мнению, кто-то вел себя странно?
Флавия поставила локти на колени, обхватила подбородок руками и стала синхронно оттягивать кожу на щеках – от уголков губ и в сторону. Раз, другой, третий… Потом сложила ладони вместе, будто в молитве, и прижала указательные пальцы к губам. Коротко кивнула, по-прежнему не говоря ни слова. Потом кивнула еще несколько раз.
– Да. Был один случай.
– Рассказывай!
Женщина выпрямилась на сиденье.
– Это было в Лондоне. В тот вечер, когда впервые появились эти цветы.
Флавия посмотрела на Брунетти, потом опустила голову и снова прижала пальцы ко рту. Но поздно: она уже начала рассказывать.
– Это женщина. Думаю, француженка, но не уверена.
– На каком языке вы с ней разговаривали? – поинтересовался Брунетти.
Флавии понадобилось полминуты на то, чтобы вспомнить.
– По-итальянски. Но у нее был акцент. Такой обычно бывает у испанцев, но она могла быть и француженкой. Вела она себя, как француженка.
– Что это значит? – спросил комиссар.
– Испанцы – теплее, дружелюбнее. С первой фразы говорят тебе tи́[419], касаются твоей руки, сами того не замечая. Но эта женщина была не такой. Она держала дистанцию, обращалась ко мне на «вы», и ей явно было не по себе. Испанцы не такие напряженные и выглядят более счастливыми.
– Что она сказала? – задал вопрос Брунетти.
– Как обычно. Что ей очень понравилось, что она ходила на мои представления и раньше и мое пение доставило ей удовольствие.
– Но?.. – Этим полувопросом комиссар рассчитывал натолкнуть Флавию на воспоминания.
Женщина кивнула и, сама того не замечая, уткнулась носом в сложенные ладони.
– Она была сумасшедшей.
– Что? – переспросил Брунетти. – И ты только сейчас об этом говоришь?
– Мы с ней встречались всего один раз, два месяца назад. Потом я о ней забыла. – И Флавия неохотно добавила: – Или заставила себя забыть.
– Что такого она сделала? Чем навела тебя на эту мысль?
– Ничего. Вообще ничего! Она была очень вежливой и сдержанной, но за всем этим чувствовалась жуткая одержимость, желание… – Видя, что комиссар ее не понимает, Флавия продолжала: – Попытайся представить это, Гвидо! Они всегда чего-то хотят: дружбы, любви, признания или… бог знает чего еще. Мне это неизвестно.
Она протянула к нему руку.
– Это ужасно! Они хотят это получить, а ты ничего не хочешь давать, даже не знаешь, что именно им надо. Хотя, возможно, они и сами понятия об этом не имеют. Ненавижу это!
В голосе Флавии снова появились истерические нотки. Она стиснула руками колени и сильно нажала на них, будто желая оттолкнуть свои мысли.
– Как она выглядела? – спросил комиссар.
Флавия еще сильнее уперлась руками в колени.
– Не знаю, – ответила она после паузы.
– Как получилось, что эта женщина произвела на тебя такое сильное впечатление, но ты даже не запомнила, как она выглядит? – удивился Брунетти.
Флавия мотнула головой, потом еще раз, и еще.
– Ты представить себе не можешь, каково это, Гвидо. Когда эти люди окружают тебя и все чего-то хотят, пытаются рассказать о себе. Им кажется, что они говорят тебе, как понравилось им твое пение, а на самом деле желают, чтобы ты их запомнил. Или проникся к ним симпатией.
Она посмотрела на комиссара, напряженно вспоминая.
– Кажется, на ней была шляпа. У нее худощавое телосложение… Лицо чистое, без макияжа.
Флавия закрыла глаза, и Брунетти подумал, что мысленно она сейчас в том театре в тот вечер. Спектакль окончен, и певица утомлена, довольна или недовольна своим выступлением и обдумывает это. Но перед поклонниками нужно являться беззаботной и радостной. Неудивительно, что память ее подводит…
– Ты запомнила хоть что-нибудь из вашего разговора? – не сдавался Брунетти.
– Нет. Только то, что мне сразу же стало жутко и тоскливо. Она была там… не к месту.
– Почему? Как?
– Не знаю. Может, это оттого, что она казалась одинокой среди массы людей. А может, я почувствовала, что она странная, и мне не хотелось находиться рядом с ней, и в то же самое время я не знала, как это скрыть. – Флавия устроилась в кресле поудобнее и схватилась за подлокотники. – Это ужасно – рутина после спектакля. В то время как твое единственное желание – сидеть за столиком с бокалом вина, перед тарелкой с едой, может, в компании друга или коллеги, тебе приходится задерживаться, улыбаться зрителям и подписывать компакт-диски и фотографии. А тебе лишь хочется смотреть на тех, кого ты знаешь, и болтать о повседневных мелочах, пока нервы не начнут успокаиваться и ты не поймешь, что сегодня сможешь вовремя уснуть…
Пока она говорила, пальцы ее левой руки скользили по бархатной обивке подлокотника. Наконец Флавия устремила на Брунетти прямой, открытый взгляд, который запомнился ему с тех пор, как они познакомились.
– Знаешь, мы делаем все это ради одного – музыки, – с чувством проговорила Флавия. – Постоянные переезды, жизнь в гостиницах, ресторанная еда, необходимость все время думать, как бы не сделать чего-то, что повредит твоей карьере, не наговорить слов, которые станут тебе плохой рекламой… Когда стараешься высыпаться, не есть и не пить лишнего, всегда быть вежливой, особенно с поклонниками…
Брунетти подумал, что почти все эти ограничения применимы к любой публичной персоне, но озвучивать свои соображения не стал – себе же дороже. Особенно когда Флавия в таком настроении.
– Есть еще физические нагрузки. Ежедневные многочасовые репетиции: каждый божий день, а потом – выступление и связанный с ним стресс. И опять репетиции. И две, а то и три роли в год, которые ты должен выучить.
– Но в этом ведь есть и своя романтика? – произнес Брунетти.
Флавия засмеялась, и на секунду он испугался, что сейчас у нее будет нервный срыв, но потом понял: смех легкий, непринужденный, как после хорошей шутки.
– Романтика? Ну конечно есть. – Флавия потянулась вперед и похлопала комиссара по колену. – Спасибо, что напомнил.
– Ладно, оставим романтику в покое, – сказал Брунетти, возвращаясь к более насущным вопросам. – Ты видела ту женщину в Венеции?
Флавия помотала головой.
– Боюсь, я не узнала бы ее, даже если бы встретила. – И, прежде чем комиссар успел задать вопрос, пояснила: – Моя реакция на ее появление была такой сильной, что мне не хотелось на нее даже смотреть. Мысль о любом физическом контакте с ней – даже о банальном рукопожатии – вызывала у меня отвращение.
Брунетти знал, что Флавия имеет в виду. С ним не раз такое случалось; это ощущение никак не было связано с половой принадлежностью человека: мужчина перед тобой или женщина – не важно. Животные иногда инстинктивно реагируют так друг на друга. Может, и люди тоже?
– Она произнесла что-то, что вызвало у тебя такую реакцию? Расспрашивала о твоей жизни? Сказала что-нибудь, что тебя напугало?
Комиссар хотел узнать, не было ли со стороны этой дамы каких-то реальных поползновений, но прекрасно понимал, что ощущение, которое пытается описать Флавия, – не реальное в том смысле, который можно облечь в слова, хотя менее реальным оно от этого не становится.
