– Нет, совсем ничего, кроме обычных слов, которые я на протяжении многих лет слышу от поклонников. Мое отчуждение связано не с тем, что она говорила, а с тем, какой она была. Какая она есть.
За дверью раздался глухой звук – и оба тут же напряглись. Брунетти вскочил и обошел кресло, чтобы оказаться между Флавией и дверью. Быстро размял ноги в коленях, разгоняя кровь, глянул по сторонам в поисках чего-то, что можно было бы использовать в качестве оружия. А потом узнал доносившееся из коридора гудение.
Флавия пробежала мимо комиссара в прихожую, и он услышал, как она ответила на звонок, назвав свое имя. Он вернулся к креслу и сел, понимая, что повел себя глупо.
Какое-то время Брунетти размышлял об этом, а потом вернулась Флавия. Мобильный она оставила на прежнем месте, то есть в коридоре.
– Это Сильвана. Доктора говорят, что нож не смог пробить жир и мышцы, а один удар пришелся на поясной ремень, и нож соскользнул вниз, на ягодицу. Два угодили между ребрами, один достал до правого легкого. Хорошо, что лезвие оказалось слишком коротким…
Брунетти отвел глаза от испуганного лица Флавии; так мы стараемся не смотреть на друга, застав его голым. Комиссару вспомнился недавний зарок – не подтрунивать над Фредди из-за его лишнего веса. И пришел на ум новый: отвезти или прислать ему самую большую коробку шоколада, какая найдется в городе.
Брунетти обернулся на всхлип и увидел, что Флавия стоит у кресла. Одной рукой она держалась за спинку, другой – закрывала лицо. Ее плечи вздрагивали при каждом звуке. Флавия плакала по-детски: горько и непрерывно, словно наступил конец света. Через некоторое время она вытерла лицо рукавом свитера.
– Я не смогу петь в последних спектаклях. – Голос Флавии дрожал. – Просто не смогу! Это тяжело даже при обычных обстоятельствах, а сейчас просто невыносимо!
Хотя она уже вытерла лицо, слезы продолжали литься из глаз. Когда они скатились к губам, Флавия опять смахнула их.
– Никогда не видел оперу из-за кулис, – вырвалось у Брунетти.
Это был тот случай, когда слова опережают мысль.
Флавия растерянно подняла глаза.
– Мало кто видел. – И она поперхнулась новым всхлипом.
– Я мог бы приходить на твои спектакли.
И снова он сказал, не подумав о том, что повлечет за собой его предложение. Хотя… Может, прихватить с собой Вианелло?
– Зачем? – спросила Флавия, искренне недоумевая. – Ты уже видел этот спектакль.
Брунетти подумал, что хорошо бы треснуть ее палкой по башке, чтобы соображала быстрее.
– Я прослежу за тем, чтобы не случилось ничего плохого, – сказал он, только сейчас осознав, как самонадеянно это звучит. – Возьму с собой кого-нибудь из коллег…
– И вы все время будете стоять за кулисами?
– Да.
Флавия снова вытерла лицо, и оказалось, что она уже не плачет.
– Ты и еще один полицейский?
– Да.
– В Тоске все полицейские плохие, – напомнила певица.
– Что ж, мы придем и докажем, что не все.
Эти слова вызвали у Флавии улыбку, зато сам Брунетти почему-то вспомнил о лейтенанте Скарпе.
23
Заверив Флавию, что они с Вианелло подежурят в театре во время двух последних спектаклей, Брунетти ушел. Глянув на часы, он удивился тому, что скоро девять вечера. Комиссар позвонил Паоле, чтобы сказать, что он уже выходит и будет дома минут через пятнадцать. Она пробормотала что-то, чего он не понял, и повесила трубку.
Брунетти набрал номер Вианелло. Тот был дома, ну, или где-то, где есть телевизор, поскольку на заднем плане слышались откровенно неестественные голоса итальянских актеров, озвучивающих иностранный фильм. Вианелло попросил подождать, и посторонний шум стал тише – наверное, инспектор вышел в другую комнату. Брунетти объяснил, на что «подписал» их обоих, и получил ответ, что перспектива провести два вечера в опере кажется Вианелло куда привлекательнее, чем просмотр сериала Downton Abbey, который он терпеть не может, а Надя обожает.
– А нельзя организовать ежедневные дежурства? Ну, пока это «мыло» не закончится?
Брунетти засмеялся и попрощался с инспектором до завтрашнего утра. Подходя к мосту Академии, комиссар услышал шум приближающегося справа водного трамвая и ускорил шаг, чтобы успеть на него. Брунетти повезло: это оказался «номер первый», который подходил к его дому ближе, чем трамвай номер два. Комиссар вошел в пассажирский салон, намереваясь присесть, и внезапное тепло замкнутого пространства спровоцировало у него приступ усталости, подобный тому, что случился в больнице. Брунетти повернулся лицом к носу катера, чтобы не видеть других пассажиров, но ощущение жара не прошло, и слабость тоже. В надежде, что на свежем воздухе ему станет легче, комиссар вернулся на палубу и прислонился спиной к окну кабины. Но нет, дурацкая вялость никуда не делась. «Вот как, оказывается, чувствуют себя старики, – сказал он себе. – Сонливость, которая накатывает на тебя, как только ты входишь в теплую комнату (и лучше бы рядом оказалась стеночка, чтобы опереться на нее и остаться в вертикальном положении, а не заснуть), и страстное желание поскорее попасть домой, в постель».
Комиссар вышел на остановке «Сан-Сильвестро», прошел по подземному переходу, свернул налево, а чуть позже – на главную калле, оттуда – снова налево, и вот он, его дом! Вставляя ключ в замок, Брунетти подумал, что ему надо одолеть еще пять лестничных пролетов. Когда они переедут в палаццо Фальер, лучше не станет: там ступенек не меньше, хотя семья почти не пользуется двумя верхними этажами.
Три года назад конте попросил инженера проверить, можно ли снабдить дом лифтом. Целый месяц стены простукивали, и вымеряли, и дырявили тоненькими сверлами, после чего инженер сказал, что нет, лифт в этом здании они установить не смогут. Конте поинтересовался, не поможет ли делу тот факт, что в числе его одноклассников – сопринтенденте[420] Директората изящных искусств. И незамедлительно получил ответ: лет десять тому назад этот аргумент имел бы некую силу и значимость, но сейчас ситуация иная, поэтому лифта не будет.
Конте с нескрываемым удивлением спросил, как же так, ведь множество палацци, принадлежащих друзьям его молодости, ныне переделаны в гостиницы, и все до единой – с лифтами.
– Ах, синьоре конте, – отвечал инженер, – вы говорите о коммерческих проектах, поэтому им разрешения, конечно, выдают.
– А я всего лишь престарелый венецианец?! – воскликнул граф. – И мой комфорт никого не волнует?
– В сравнении с комфортом богатых туристов – нет, синьоре, – ответил инженер, перед тем как уйти.
Поскольку он тоже был сыном старинного школьного приятеля конте, счет инженер выставлять не стал, и тесть Гвидо, по той же причине, отправил ему дюжину ящиков вина.
Вспоминая эту историю, Брунетти незаметно поднялся на свой этаж. Вошел в квартиру, повесил пиджак на вешалку и направился в гостиную, откуда доносились голоса. Домочадцы сгрудились на диване перед телевизором. На экране люди в нарядах начала прошлого века сидели за длинным, богато сервированным столом. Гора фруктов на блюде, стоявшем по центру, была высотой с лошадь, а чтобы выстирать и отгладить скатерть – даже если предположить, что она когда-нибудь сможет высохнуть, – понадобился бы день работы и слаженные усилия целого штата домашней прислуги.
– Downton Abbey, I presume?[421] – спросил Брунетти по-английски.
Это замечание было встречено сердитым «Чш-ш-ш! Тише!» от всех троих. На экране дама внушительного телосложения, но, похоже, не столь впечатляющего ума, как раз заявила, что не привыкла к такому обращению, на что другая, сидящая напротив, ответила, что не нужно воспринимать это на свой счет – она никого не хотела обидеть.
– И я тоже не хочу!
С этими словами Брунетти повернулся и пошел в кухню ужинать.
