Глубина - Крейг Дэвидсон

…что-то проскользнуло в остатки света, беспокойно мечась. Багровый и выпуклый, крупный ночной житель глубин шастал за окном. Пчелка испуганно взвизгнула, следя за его перемещениями. Люк отступил. Затем его поразило другое видение, настолько четкое и ужасное, что душа ушла в пятки при одной мысли о нем. Он, конечно же, ничего в этой тьме не видел – на зрение нельзя полагаться, когда кругом черным-черно, – зато хорошо чувствовал. Снаружи что-то было – и одно только его присутствие подавляло, заполняло до краев разум. Люк почему-то представил, как донный ландшафт будет выглядеть, если осушить моря. Станция окружена монолитными алебастровыми скалами, чьи пики до того высоки, что их силуэты сливаются с чернотой в вышине. Впадина протянулась одним сплошным монолитом до самого основания этих скал. И где-то на этих высоченных плитах из камня Люк видел это… это существо. Оно цеплялось за скалы множеством конечностей, и сама Марианская впадина служила ему своеобразным приставным хоботком. Существо не имело даже головы – оно вполне могло состоять из одних только трубчатых ног, толщиной с нефтяной танкер каждая. Ногами, содрогающимися от титанического усилия, отталкивалось оно от скалы, погружая свое ужасное тело на дно океана – врезаясь в призрачную взвесь и вздымая вихри морского снега, закручивающиеся потрясающими многоярусными кипенно-белыми волнами…

– Лукас?

Люк обернулся и резко вдохнул. Луч фонарика уперся в Клэйтона. Пчелка опасливо тявкнула, выражая некую тихую собачью жалобу.

– Вид у тебя страдальческий, – заметил брат.

Казалось, тело Клэя уменьшилось, как если бы невероятное давление воды постепенно обточило его. Его грудь казалась толще, ноги – короче. У Люка возникла грустная ассоциация – аккордеон, сжимаемый с неумолимой силищей. Лицо Клэя тоже заметно ужалось. Раньше оно казалось аристократичным – высокий лоб, бледные щеки, – а теперь смахивало на рыло свиньи, обрюзгшее, мясистое, розовое. Глаза погрузились в складки отвисшей кожи, и выглядело это печально, зловеще, абсолютно непотребно.

– Ты-то сам в порядке, Клэй?

– Лучше не бывает.

– Я бы так по тебе не сказал.

Его лаборатория была открыта. Свет разливался по полу. Смутно знакомый водянистый плеск накатил на слух Люка: дррррр-тиллипппп!

– Заходи внутрь, – пригласил Клэйтон. – Простудишься до смерти. – Одна из любимых присказок их матери. Память Люка перебрала несколько других. «Все равно что быка доить» – это если надо охарактеризовать бесполезное действие. «Шансы, как у снежинки в пекле» – ну, тут, в принципе, все очевидно. «Господи, помилуй» – эти два слова мать повторяла, пока Честер Хиггс охаживал ее садовой мотыгой.

– Не так уж и холодно.

Клэйтон равнодушно кивнул и направился обратно в лабораторию.

– Клэй, погоди.

Брат щеголял в «рыбацком» свитере грубой вязки. Его левая рука была перебинтована и казалась толще правой. Люк предположил, что бинты были наложены в несколько слоев. Один лишь Бог знает, что там, под ними.

– Доктор Той погиб, – просто сказал Люк. – Его отсек раздавило давлением. Вместе с ним самим.

– Очень жаль, – флегматично произнес Клэйтон.

– Черт, Клэй. Ты слышал, что я только что сказал? Конечно же, слышал! Уэстлейк, теперь Той. Амброзия… это не то, что ты думаешь.

Клэйтон усмехнулся.

– Это просто вещество, Лукас. Средство.

Брат был чертовски уверен в себе. Жизнь ничему его не учила.

– Ты хоть представляешь, что творилось за этой дверью? – Люк указал на лабораторию Уэстлейка. – Что творится и сейчас, насколько нам известно? Двое ученых были убиты… Я не знаю, кем или чем. Все это связано. Станция, амброзия и… – «…и то, что контролирует амброзию», хотел сказать он.

– Ты хоть представляешь, какую околесицу несешь? – отрезал Клэйтон. – Уэстлейка не убили, он сошел с ума. А Той погиб по сугубо технической причине. И то и другое – угроза изведанная. Они знали, на что шли. Люди и раньше погибали под водой при таких обстоятельствах, и будут гибнуть в будущем. Работа на такой глубине опасна, что поделать.

Люку хотелось схватить Клэя за руку – за ту, что не забинтована; перспектива схватить другую вызывала дикое отвращение – и потащить его в разрушенные апартаменты доктора Тоя. Он хотел показать брату металл, плотно приникший к растрескавшемуся оконцу в двери… Впрочем, Люк знал, что это бесполезно. Уэстлейк и Той в глазах брата представали всего-навсего дураками. В какой-то степени Клэй был прав, если мерилом интеллекта рассматривать его собственные дарования. Но они все же были умными людьми, серьезными людьми – однако их сокрушило подчистую. Это место поступило так с ними.

– А что, если ты ошибаешься? – спросил Люк. – Хотя бы раз? Что, если от этой штуки нет никакой пользы? Она не может вылечить «амни», не может излечить вообще ничего. И что, если ты не способен ее контролировать и никогда не научишься? А что… а что, если это она контролирует тебя, Клэй? Если она знает тебя: твои привычки, твои недостатки? Может быть, она забавляется с тобой! Что, если… – Перед глазами Люка встали написанные Уэстлейком слова: «Я в подвале с монстром». – Клэй… А вдруг она вообще тебя не отпустит?

Ответ шокировал:

– Мне плевать, лечит она от «амни» или нет.

– Погоди… – опешил Люк. – Что?

– Мне плевать, – повторил брат, делая бесчеловечный акцент на втором слове. – Люди должны умирать. От рака, СПИДа и всего прочего. Нас слишком много. Убери половину человечества – и будет все еще слишком много. Никаких ресурсов не хватит, чтобы прокормить эту орду. Ни одно лекарство не станет для нее панацеей. Люди зовут «амни» болезнью, но это не так. «Амни» – лекарство. И с его помощью природа избавляется от той болезни, что зовется людьми.

У Люка заболела голова.

– Боже, тогда… зачем ты спустился сюда, если не разделяешь цели проекта?

– Потому что я очарован, Лукас. Я просто хочу узнать, как работает амброзия.

Люк едва ли был в силах осознать степень мизантропии брата. Речь не шла о ненависти к миру, как в случае с их матерью. Чтобы что-то чувствовать – любовь или злобу, – нужен эмоциональный барометр, но… но у Клэйтона этот приборчик был сломан. Эмоциональные перепады для него просто не существовали. У брата не было ни сотрясающих ставни штормов, ни ярких солнечных дней. Жизнь представлялась ему бесконечной чередой одного и того же, серая и безликая. Люк никогда по-настоящему не знал брата. Нечего и пытаться постичь разум хорошо замаскировавшегося пришельца, существа, сделанного из разумной слизи, вылитой в оболочку, носящую имя «Клэйтон Нельсон».

– Если тебе наплевать, – сказал Люк, – какого хрена они не прислали сюда кого-нибудь, кому не наплевать?

– Потому что никто из них не может сделать