то, на что способен я.
– Ты ублюдок. Ты жалкая… ничтожная… человеческая особь.
Клэйтон склонил голову. Похоже, он воспринял этот приговор как комплимент. Быть ничтожной особью из рода, чья судьба нисколько не волнует? Он мог себе это позволить.
Дррррриттлиппп!
– Что это, Клэй? – холодно спросил Люк. – Что это, черт побери, за шум?
Он оттолкнул брата и с колотящимся сердцем направился к открытому шлюзу. Пчелка увязалась следом, прижимаясь к его лодыжкам.
4
В пенатах Клэйтона царил идеальный порядок: все на своих местах, нигде ни намека на небрежность или захламленность. Взгляд Люка упал на морозильную камеру, где лежали морская свинка и загадочная штука, завернутая в черный пластик.
Тттттвиллипп!
Звук шел из-за постера с изображением Эйнштейна. Старина Альберт показывал Люку язык. Абсурдная ситуация. Все ведь до ужаса очевидно. Как Люк умудрился прозевать этот момент? «Во время моего последнего спуска я привезла плакат с Альбертом Эйнштейном», – сказала ему Эл.
– Ну и ну, – проговорил Люк севшим голосом. – Ты провернул фокус в стиле «Побега из Шоушенка», так? Ох, Клэй… хитрый ты лис.
– Не трогай его, – приказал Клэй, вырастая из-за спины брата. – Понял? Я запрещаю.
– Кем ты себя возомнил, идиот? Синей, мать твою, Бородой? – Люк шагнул вперед, вызывающе улыбаясь. Пчелка последовала за ним, исподлобья таращась на Клэйтона с явной угрозой.
– Не трогай плакат, – повторил Клэйтон более мягко. – Просто поверь мне. Ты не захочешь видеть то, что за ним.
Жужжание расползалось из главной лаборатории, множа шумы в голове Люка. Ощущение было такое, будто осы свили гнездо у него между ушами и жалят изнутри.
– Думаю, я уже хочу видеть, – заявил Люк притворно-елейным голосом. – Я ведь не ученый, верно? Зачем скрывать от меня свои секреты? Если, конечно, ты не работаешь над новым методом стерилизации собак. – Он глупо усмехнулся. – Ты же не над этим трудишься здесь, Клэй?
– Отвали от меня.
– Давай выкладывай свои тайны. Я проделал долгий путь, спускаясь сюда.
– Я тебя об этом не просил.
– Просил, еще как. Я сам слышал. – В горле у Люка пересохло, и слова скрежетали по гортани, как галька по подошве. – Я думаю, ты много чего сделал здесь, даже не отдавая себе в том отчета.
Они сцепились друг с другом, неуклюже закружившись вокруг лабораторного стола. Сцепились, точно профессиональные борцы, еще не готовые к настоящему насилию, просто пока испытывающие свои силы. Пальцы Люка впились в бинты на руке брата; плоть под ними отличалась отвратной упругостью – такой, какой у людей обычно не наблюдается.
Люк был потрясен, обнаружив, что Клэйтон сильнее его. Тут действовал старый как мир закон: независимо от того, сколько лет двум братьям, старший всегда одерживает верх в любом физическом противостоянии. Локоть Клэя заехал Люку по переносице. Комната взорвалась холодным голубым огнем; синапсы дружно загорелись, как лампочки на пинбольном автомате. Люк не устоял на ногах, вытянулся во весь рост на полу. По спине пробежала отдача от удара.
На лице Клэйтона появилось редкое для него выражение – беспокойство. Он шагнул вперед, инстинктивно протягивая руку.
– Люк, я так…
Пчелка налетела на Клэйтона, протаранив лбом под дых и враз вышибив дыхание. Брат отшатнулся и выставил руки перед собой, защищаясь от челюстей собаки. У Пчелки, судя по всему, были самые серьезные намерения. Она не просто хотела его свалить – она кусалась не осторожничая, намереваясь нанести урон.
– Пчелка! К ноге! – крикнул Люк. – К ноге!
Но собака его не слышала. Клэйтон ударился бедром о край лабораторного стола, и его развернуло в сторону. Он упал навзничь, раскинув руки. Падая, задел плакат с Эйнштейном, потянул его вниз – и в глазах брата Люк впервые увидел панику.
Плакат натянулся – на мгновение показалось, что он выдержит вес Клэйтона, – и сорвался со стены. Трепеща, он упал на грудь хозяину погребальным покровом.
«Милостивый боже, – подумал Люк. – Это всяко хуже, чем я думал. Ужаснее, чем я мог себе представить».
5
Дыра разверзлась по центру стены.
Но конечно, это была не совсем дыра. Что бы ни видел Уэстлейк, какие бы ассоциации ни лезли ему в голову, он явно заблуждался. Определенно стоило перестать звать ее «дырой», ибо термин слишком упрощал и опошлял явление.
Поверхность ее была темнее моря за стеной; она мерцала, как озерная гладь, взволнованная легчайшим бризом. На первый взгляд она могла показаться твердой, – она сдерживала воду, так ведь? – но Люк знал: если прикоснуться к ней, пальцы провалятся внутрь. Мозг не мог сообразить, что за этим последует; не мог даже обрисовать перспективу.
Не-дыру окружали пять не-дыр поменьше – спутники-луны при главной планете. Одни были диаметром с пятак, другие – намного больше. Все они следовали изгибу стены – видно было, как под ними проходит отопительная труба. Главная каверна тускло поблескивала по краям. Она росла – и все ее меньшие собратья, казалось, тоже увеличивались, вгрызаясь в стену.
Пассивное созерцание породило новые ощущения: рыболовные крючки, целый ворох, вонзились в мозг Люка – и лески, привязанные к ним, настойчиво натянулись. Он склонился к дыре, забыв о боли в носу и не чуя опасности – даже отдаленно. Голос, вещающий где-то в его подсознании, предупреждал, что не стоит доверять этому ложному спокойствию… но в остальном Люк был вполне готов довериться дыре. Охотно довериться. По факту, сейчас он доверял ей больше, чем инженерам, проектировавшим «Триест». Вкус крови выступил на языке, но это тоже было далекое чувство. Дыра…
Перестань называть ее дырой!
Но это же реально дыра. Ну конечно. Ну и дыра! Что есть «дыра», в конце концов, как не… дверной проем? Трещина на материальной поверхности. Проем в материи. Его можно заполнить чем угодно, верно? Накрыть крышкой. Припрятать все драгоценное от посторонних глаз. Клады не зря зарывают в землю: в земле можно копать ямы, а ямы – тоже дыры. Ямы-дыры хороши для секретов-кладов.
Дыры хранили секреты. Дыры, трубы, Сундуки Смеха – да, и Сундуки тоже! Мертвец да будет похоронен в яме; мертвецы – лучшие хранители секретов. Если яма достаточно велика, можно спрятать вообще что угодно.
Но теперь что-то прорывалось через жерло ямы-дыры.
Покой на поверхности нарушился, когда извивающийся язык выпростался наружу.
«Это амброзия, – понял Люк, и в груди похолодело. – Вот как она попадает сюда, на станцию. Вот как Клэйтон ее добывает».
Амброзия выскользнула через отверстие и упала – шлеп! – в небольшую емкость для сбора, прикрепленную к стене и замаскированную под органайзер для канцелярской ерунды.
Первый раз с тех пор, как Люк
