рядами настоящих сапфиров. Стены обшивали объёмные многослойные кристаллические панели; сквозь них проходил янтарный свет неизвестного источника и бросал на нас призматические узоры, так что мы выглядели как головоломки, собранные из остроугольных геометрических фрагментов.
Нас должны были ошеломить — но не ошеломили.
Душа Тимоти сказал, что дверь слева ведёт в комнаты, где, по его выражению, «расквартированы» люди из Особого отбора, — тогда как правильнее было бы сказать: заключены.
Дверь в квартиру Эммериха была справа. Тим умолял: сканер отпечатков, управляющий замком, реагирует только на руки Эммериха или на руки двух врачей, которые по собственному выбору и за семизначные гонорары живут в Оазисе.
Как и у главного входа, Пантея приложила ладонь к преграде — и силой, вложенной в неё, сняла замок и распахнула дверь.
С пистолетом у виска Тим не выказал ни одного явного признака страха. Теперь же, переступив порог святилища Света, он заметно задрожал и побледнел под загаром. Это была дрожь благоговения — того самого благоговения, которое, по замыслу, должны были испытать мы, но не испытали. Когда этот ребёнок души коснулся двумя пальцами лба, губ и сердца, моя презрительность смягчилась жалостью. Его зависимость от Пути была хуже любой наркомании. Он наверняка потерян навсегда — без дороги назад, к рациональному существованию.
Внутри квартиры к цели нас вели лёгкая музыка, голоса, аплодисменты, короткая вспышка смеха. Телепередача.
Комнаты были дворцовыми по отделке, пусть и не по размерам. Но меня настолько утомила демонстративная роскошь жизни Эммериха, что ничто уже не интересовало, кроме того, чтобы найти этого императора тьмы, называвшего себя Светом.
Хотя он жил днём как ночью, сейчас, когда клонящееся солнце скоро станет для него рассветной отметкой, он не завтракал. Мы нашли его в ослеплённом неоном зале игровых автоматов: не меньше дюжины пинбольных машин, ранние отдельные консоли вроде Ms. Pac-Man и Galactic Invaders. На одной из стен висел большой телевизор, а перед ним стояла тумба-подиум. Эммерих стоял у неё боком к нам — босой и, возможно, голый под красным шёлковым халатом. Он смотрел на большой экран; одна рука зависла над белой кнопкой размером и формой с половинку апельсина. Он смотрел, похоже, классический выпуск Jeopardy!, который вёл сорокалетний Алекс Требек.
Когда мы вошли в комнату, один из участников сказал:
— «Знаменитые малютки» за сто.
Алекс сказал:
— В этом фильме 1986 года Стив Мартин сыграл придурковатого зубного врача.
Боди Эммерих ударил ладонью по кнопке, прозвучал зуммер, и он почти выкрикнул правильный ответ на секунду-другую раньше участника на экране:
— Что такое «Магазинчик ужасов»?
Зал зааплодировал, а я застыл в странной двойной хватке ярости и недоверия; мои спутники тоже оцепенели от увиденного. Найди я Эммериха растянувшимся на полу — он бы играл со щенком и сюсюкал с ним младенческим лепетом, — я бы подумал: Ну да, Гитлер любил животных; даже психопаты тают от милых щенков. Но увидеть этого работорговца, серийного насильника и, вероятно, убийцу — с такой детской радостью, увлечённого Jeopardy! — означало: зло, которое он творит, совершается с легкомысленным намерением туповатого мальчишки, которому не хватает ума осознать последствия своих поступков; саванта телешоу, чья энциклопедия мелких фактов выдаёт ум, являющийся всего лишь складом бессмысленных сведений, где нет способности отличать добро от зла. И всё же он не был глуп. Возможно — нравственно недоразвит. Или совесть его разъела раковая опухоль нарциссизма.
Участник сказал:
— Алекс, «Знаменитые малютки» за двести.
Алекс сказал:
— Джоди Фостер сняла и сыграла главную роль в этом фильме 1991 года о матери из рабочего класса, которая борется за опеку над своим одарённым ребёнком.
На слове «опеку» Эммерих вдавил ладонь в зуммер и выкрикнул:
— Что такое «Маленький человек Тейт»?
Участник повторил его ответ, и зал снова зааплодировал.
— Выключи, — потребовал Спарки.
Эммерих ничуть не удивился: он воспользовался управлением Crestron, чтобы приглушить звук, хотя телевизор не выключил. Он знал, что мы здесь, с той секунды, как мы вошли в зал.
Он повернулся к нам. Лет пятьдесят с лишним. Худой, загорелый, ухоженный. В волосах — лишь несколько седых искр. Руки — длиннопалые, как у концертного пианиста, и мощные, как у баскетболиста; руки джентльмена-душителя. Он был красив той бесполой красотой, какой часто обладают ведущие детских передач: черты мягкие, без острых углов. Выразительные глаза тёплого янтарно-карего цвета, взгляд прямой. В него легко было поверить как в человека нежнейших чувств — так же легко, как поверить, что голодный волк в дикой природе всего лишь собака, которая вильнёт хвостом, если протянуть к ней заботливую руку.
— Тимоти, — сказал он, — это будет улажено. Можешь идти.
— Нет, — сказал я. — Не может.
— Иди, дитя, — сказал Эммерих. — Я не виню тебя.
С оружием или без, Тим намеревался исполнить приказ хозяина. Он отвернулся от меня и направился к выходу — без сомнения, чтобы предупредить других: Оазис взломан.
Я шагнул за ним, быстро перехватив Glock. обратным хватом. Держа его за ствол, я со всей силы опустил рукоять на голову Тимоти. В этот удар ушла вся моя ярость; я врезал сильнее, чем, возможно, собирался, но мне было всё равно. Он рухнул и отключился — именно этого я и хотел.
Боди Эммерих оставался у своего личного подиума телевикторины; правая рука лежала на рамке панели Crestron. Помимо управления аудио-видео, климатом, светом и прочим, на маленьком экране мог быть значок вызова помощи. Я гадал, если он нажмёт, его неправильно названные дети поползут в комнату бесшумной ордой или влетят сюда, как банши, визжа обещанием неминуемой смерти.
Если Эммерих и понимал, что мы смотрим на него с отвращением, он не обижался на наше осуждение. Он словно одаривал нас любящей терпеливостью, с какой Далай-лама отнёсся бы к буддистам, ещё не достигшим праджни. Но он не был бодхисаттвой. В его случае любящая терпеливость была чистой притворностью. Его улыбка — холодный тонкий серп луны. Мне не нужно было быть экстрасенсом, чтобы понять: он смотрит на нас с развлекательным презрением.
То, что я сделал с Тимом, не произвело на Эммериха, насколько я мог заметить, никакого впечатления — будто ребёнок души значил для него меньше, чем домашний питомец; не больше, чем пылесос iRobot, который я вывел из строя. Его апатия выдавала не только отсутствие заботы о пастве, но и странную неспособность оценить угрозу для самого себя.
Тоном, каким разговаривают с непослушными детьми, которых не в силах поправлять иначе, чем
