Но я не решаюсь. Кто знает — вдруг это ещё одна, последняя попытка Габора убрать меня с дороги. Например, с помощью сибирской язвы.
Эрик замечает моё замешательство и забирает у меня конверт.
Осторожно ощупывает его.
— Внутри что-то есть. Но уж точно не взрывчатка.
Прежде чем я успеваю возразить, он идёт на кухню и достаёт нож из подставки. Нет. Не нож — тот самый нож.
Увидев, что я иду следом, он качает головой.
— Останься в гостиной. И закрой за собой дверь.
Я так устала, что просто подчиняюсь. И только когда опускаюсь на диван, понимаю: скорее всего, он и правда выставил меня оттуда из осторожности.
Но тревога оказывается напрасной. Полминуты спустя Эрик кладёт передо мной на стол содержимое конверта: флешку — чёрную, узкую.
— У нас в фирме такими часто пользовались, — говорит он.
Мы переглядываемся и молча киваем друг другу. Наверное, флешку следовало бы сразу отдать полиции. Но не раньше, чем мы узнаем, что на ней.
Эрик ставит ноутбук на журнальный столик, открывает его и вставляет флешку в USB-разъём.
Пять файлов. Три изображения в формате JPEG, одна аудиозапись. И документ Word под названием «Для Джоанны.doc».
Я указываю на него пальцем.
— Сначала это. Пожалуйста.
Эрик медлит лишь секунду, потом открывает файл.
Текст занимает не больше половины страницы. В нём полно опечаток, некоторые слова слеплены, заглавных букв почти нет.
Мне очень жаль. Эрик мёртв, и отчасти в этом виноват и я. Я допустил это ради дела, в которое верю и чьи цели для нашей страны были и моими тоже, — но не методы, которыми этих целей добиваются. Я не думал, что моя организация способна на нечто вроде теракта на мюнхенском вокзале, меня не посвящали, прошу вас, поверьте мне.
Но я ещё могу хотя бы предупредить вас, Джоанна. Мы говорили по телефону несколько часов назад; может быть, вы уже скрываетесь, и я очень надеюсь, что это так. Вероятно, вы никогда не прочтёте того, что я здесь пишу, но мне необходимо сказать вам то, что я знаю.
В тот вечер я не пришёл не потому, что у меня были проблемы с компьютером, а потому, что должен был проверить, что пошло не так. Прослушайте запись, которую я приложил, — тогда вы всё поймёте.
Удачи. Я уезжаю за границу. Мне правда очень жаль.
Бернхард Морбах
Эрик обнимает меня за плечи. Мы быстро переглядываемся.
— Сначала фотографии, — говорю я.
Почему — и сама не знаю. Но одна мысль об этой записи наполняет меня ужасом. Тогда вы всё поймёте. С одной стороны, я хочу и должна это услышать. С другой — до смерти боюсь того, что могу узнать. Что, если выяснится, что я и правда была заодно с фон Риттеком, Габором и остальными — и просто всё забыла? Так же, как забыла Эрика?
Первая фотография. Очень много зелени. Пышная прибрежная растительность. Пальмы. И вдалеке — две фигуры. Одна из них я. Или кто-то, поразительно на меня похожий. Вторая — мужчина, точнее, скорее юноша с кожей цвета кофе.
Я понятия не имею, где и когда это снято.
— У нас дома пляжи выглядят иначе, — бормочу я.
Эрик смотрит на меня искоса.
— Это Антигуа.
Он открывает следующий снимок. Теперь юношу и меня видно лучше: он смеётся и показывает рукой в сторону моря. Я стою рядом, засунув руки в карманы шорт, и смотрю туда, куда он показывает.
— Это ты снимал? — спрашиваю я. — Тогда понятно, почему тебя нет в кадре.
— Нет.
Он увеличивает фото.
— В этой бухте я, кажется, никогда не был.
Внутри у меня что-то начинает звенеть — беззвучно, глухо, как натянутая струна. Имя. Но не воспоминание.
На третьем снимке я стою по щиколотку в воде, а справа в кадр входит что-то похожее на нос лодки. И рука, протянутая ко мне.
— Ты ведь тогда пропала, — говорит Эрик.
Он кладёт ладонь мне на колено, и мне приходится взять себя в руки, чтобы не отстраниться.
То, что я так раздражена, не его вина. Просто эта фотография не отзывается во мне ничем. Антигуа мне совершенно незнакома. Ещё совсем недавно я поклялась бы, что никогда в жизни не ступала на этот остров. Не говоря уже об этом пляже. И всё же вот я — несомненно я — стою там и смеюсь.
— Ладно. Давай послушаем.
Эрик открывает файл, и на экране появляется аудиоплеер. Я опускаю взгляд: сердце колотится так сильно, что мне кажется — я вижу его удары. Я закрываю глаза.
Сначала шум. Только шум. То нарастающий, то стихающий. Море.
Потом шорох и голос, который становится всё ближе по мере того, как говорит:
— Это было пятьдесят миллиграммов скополамина, от такого она вообще-то не должна была заснуть.
Голос Бартша, смешанный со скрежещущим звуком, словно кто-то придвигает стул.
— Запись идёт?
— Да, идёт.
Рядом со мной Эрик резко втягивает воздух и останавливает запись.
— Это Бернхард. Не верится… Он и Бартш были на Антигуа? С нами, в одно время?
— Похоже на то.
Я вспоминаю, что сказал Габор там, в ангаре. Они просто рвались в самолёт.
— Пожалуйста, включи дальше.
Эрик нажимает воспроизведение, и снова звучит этот голос. Бартш. На миг мне даже кажется, будто я чувствую запах его лосьона после бритья.
— Хорошо. Для меня важно, чтобы всё было задокументировано.
Короткая пауза, затем он продолжает уже другим тоном — мягче, почти сердечно:
— Здравствуйте, Джоанна. Я очень рад, что вы у нас на борту.
— Да. Я… я тоже рада.
Это я. Без всяких сомнений. Мой голос. Мой лёгкий акцент, который, как мне всегда кажется, давно исчез, — до тех пор, пока я не услышу себя со стороны.
Я прижимаюсь к Эрику; он обнимает меня, и только теперь я понимаю, что дрожу.
— Итак, Джоанна. Вам удобно лежать? Да? Очень хорошо. Вы расслаблены. Вам спокойно. Посмотрите, пожалуйста, на этот маленький огонёк.
— Хорошо.
— Следите за ним глазами. Да, вот так. У вас отлично получается.
Я хватаюсь за руку Эрика, вцепляюсь в неё, потому что внезапно начинаю терять связь с окружающим. Словно сила тяжести для меня одной перестала существовать.
— Вы совершенно спокойны. Всё, что вас тревожило, осталось далеко. Вы сосредоточены только на этом свете и на моём голосе.
Эрик
