ещё только иду к ней, а Джоанна уже встаёт. Одеяло соскальзывает с её плеч, но она, кажется, этого даже не замечает. Просто стоит и смотрит на меня.
Мы обнимаемся, касаемся друг друга, молча держимся друг за друга. Иногда слова и вправду не нужны.
Джоанна чуть отстраняется и кладёт ладонь мне на щёку. По её лицу скользит едва заметная улыбка.
Иди. Теперь всё хорошо.
Когда мы приезжаем в управление, меня отводят в мрачно обставленную комнату и предлагают кофе. Молодой сотрудник ставит передо мной дымящуюся чашку и выходит. Затем просят подробно, шаг за шагом, рассказать, что произошло.
Прежде всего — что мне известно о нападении на мюнхенском вокзале.
Я начинаю с того вечера, когда Джоанна вдруг перестала меня узнавать. Впрочем, излагаю всё в заметно смягчённом виде. Страх, что Джоанну могут отправить в психиатрическую клинику, по-прежнему не отпускает меня.
Они то и дело перебивают, задают уточняющие вопросы: не могу ли я сказать больше, не стоит ли как следует подумать. Какую роль, по моему мнению, играет во всей этой истории Габор, и знаю ли я, кто такой фон Риттек. Что именно я видел во время перестрелки в ангаре. Открыл ли Гэвин со своими людьми огонь первым или лишь ответил на выстрелы противников.
Время от времени они переглядываются — коротко, непонятно, так, что невозможно уловить смысл.
Когда я заканчиваю, они поочерёдно спрашивают, почему я не обратился в полицию раньше и зачем инсценировал собственную смерть.
Пока я объясняю наши мотивы, дверь открывается, и в комнату входит Джоанна в сопровождении черноволосой женщины. Та кладёт на стол скоросшиватель и тут же выходит.
Джоанне тоже приносят кофе. Она сразу обхватывает чашку обеими руками — как всегда.
Наверное, ей дали возможность умыться. Теперь её лицо выглядит уже не так страшно, как там, у склада.
Сотрудник с залысиной с интересом листает скоросшиватель. Пульман. Ну конечно. Вот как его зовут — Пульман.
Наконец он с хлопком бросает папку на стол и окидывает Джоанну внимательным, оценивающим взглядом.
— Расскажите, как всё было, когда господин Тибен появился у вас дома, а вы его не узнали.
Под столом мои руки судорожно сцепляются.
Только бы она не сказала ничего, что расходится с моими словами.
— Я уже не очень хорошо это помню, — начинает она, бросив на меня короткий взгляд. — Всё было очень странно. Но прошло довольно быстро.
Слава богу.
Потом следуют ещё несколько вопросов — почти тех же, что задавали мне. После этого разговор переходит к австралийцам.
— Госпожа Берриган, кем вам приходится господин Портер? — спрашивает Кёниг.
Лишь услышав ответ Джоанны, я понимаю, о ком идёт речь.
— Гэвин возглавляет службу безопасности моего отца.
— В Австралии?
— Да.
— Почему он здесь?
— Потому что я позвонила отцу и сказала, что опасаюсь за свою жизнь.
Пульман резко подаётся вперёд и с силой ударяет ладонями по столу.
— И почему, чёрт возьми, вы не обратились в полицию, если опасались за свою жизнь?
— Я обращалась, — спокойно отвечает Джоанна. — Только это ничего не дало.
Пульман шумно фыркает и раздражённо машет рукой, но развивать тему не пытается.
— А что с Гэвином? — спрашиваю я. — Что будет с ним и его людьми? Это они вызвали полицию. Они спасли нам жизнь.
— Пока не знаем. Опросы ещё идут. Как и допросы остальных, — отвечает Кёниг.
Он внезапно отодвигает стул и поворачивается к коллеге.
— Думаю, на сегодня достаточно.
Поднявшись, он берёт скоросшиватель и сворачивает его в трубку.
— Сейчас вас отвезут домой. Но прошу оставаться в нашем распоряжении. Мы снова вызовем вас, когда завершатся остальные допросы.
Мы оба благодарно киваем. Когда поднимаемся и оказываемся рядом, ладонь Джоанны находит мою руку. Я крепко сжимаю её и не отпускаю.
Всю дорогу мы молчим, сидя рядом на заднем сиденье. Возможно, дело в молодой женщине-полицейском и её напарнике: при них мы не говорим о том, что, вероятно, тревожит Джоанну не меньше, чем меня.
А может быть, дело в мыслях о нашем доме. В страхе, что после всего случившегося — за последние дни, а особенно за последние часы — он уже не сможет остаться для нас прежним. Что наше самое сокровенное, самое укромное убежище осквернено вторжением людей Габора.
Но когда мы сворачиваем на подъездную дорожку, в глаза мне бросается совсем другое — и этот удар приходится прямо под дых.
Пропавший какаду.
Он словно воплощает последние тайны, всё ещё стоящие между мной и Джоанной: её утраченную память обо мне, её попытку убить меня, исчезновение любых следов моего существования в этом доме.
Мы благодарим полицейских и выходим. Стоим, дожидаясь, пока машина не скроется из виду. Но и после этого не можем сдвинуться с места.
— Странное чувство, да? — спрашиваю я, не в силах отвести взгляд от пустого места рядом с рододендроном.
— Да. Для тебя, наверное, сильнее, чем для меня.
Она подходит ближе и обнимает меня за талию. Я отвечаю тем же.
— Ну что ж, посмотрим, что нас ждёт.
Не знаю, чего я ожидал, но, когда мы осматриваем сначала прихожую, потом кухню и понимаем, что почти ничего не изменилось, я всё равно удивляюсь.
Ни один шкаф не распахнут, ни один ящик не выдвинут, на полу ничего не валяется. И в гостиной — всё как обычно.
Впрочем, с какой стати этим типам было громить дом? Им нужны были не вещи. Им нужны были мы.
Я опускаюсь на диван, всё ещё с телефоном в руке. На сегодня остаётся только одно: позвонить Эле и сказать, что с нами всё в порядке.
Разговор выходит коротким. Сегодня у меня уже нет сил объяснять ей все подробности, но я обещаю, что завтра свяжусь с ней снова.
От Джоанны всё это время не доносится ни звука. Я оглядываюсь, но нигде её не вижу. Пульс мгновенно учащается. Я выхожу из гостиной, пересекаю кухню и резко замираю в проходе в прихожую.
Входная дверь открыта. Джоанна стоит на пороге. В одной руке у неё ключ от почтового ящика, в другой — конверт.
И вид у неё такой, будто она боится его открыть.
https://nnmclub.to
ГЛАВА 51
На конверте — моё имя, едва разборчивое, наспех выведенное торопливой рукой. Он такой лёгкий, будто внутри ничего нет.
Мне хочется прощупать его, попытаться угадать содержимое, прежде чем вскрыть.
