У Дэвида похолодели руки, а по спине пробежали мурашки. Он почти не сомневался, зачем они это сделали: преступная небрежность врача. Другие разумные объяснения не приходили в голову. Ему вчинят иск на сумму в миллион долларов. Питер Томас подготавливает почву для решительных и быстрых действий против него. Дэвид содрогнулся. И в довершение всего Томас собирается привлечь его к суду, а в этом ему помогает его же главный хирург.
Дельримпл коснулась его плеча, хотела что-то сказать, но потом, видимо, передумала.
– Извините, доктор, – холодно произнесла она. – Я хотела бы вам помочь, но не могу.
Чтобы не вспылить, Дэвид крепко сжал губы и заспешил к выходу, бросив на ходу:
– Спасибо.
К тому времени, когда он прибыл домой, ярость буквально душила его. Не зная, как с ней справиться, он принялся ходить из угла в угол. Затем, подавленный чувством собственного бессилия, бросился на кровать и схватил телефон. Он позвонит доктору Армстронг, Докерти или даже Питеру Томасу. Кому угодно, лишь бы что-то делать. Но кому же звонить?.. Телефонная книга лежала на столике рядом. Он раскрыл ее и принялся судорожно перелистывать, почти не надеясь встретить там чье-то имя... безразлично чье.
Большинство страниц были не заполнены.
Попались, правда, имена его братьев – один жил в Калифорнии, другой в Чикаго. Живи они даже в соседнем доме, он не обратился бы к ним. После той аварии, после запоев и наркотиков и, наконец, последних событий в больнице они тихо и незаметно отстранились от него. Рождественские открытки да звонки через каждые полгода – вот все, что теперь их связывало.
Мелькнули еще фамилии коллег по Белому мемориалу. Время от времени за последние восемь лет они даже приглашали его на вечера встречи. Его звали, с ним было весело... до определенного момента. Но после того, как он пытался изливать душу кому-нибудь из приглашавших, его стали звать все реже и реже. От этих ребят будет мало толку.
В жизни любого врача, разбитой на учебу в колледже и университете, а также на интернатуру и стажировку, и в которой к тому же должны найти место жена с детьми, надежных друзей, как правило, не встретишь. Для Дэвида поддержание тесных дружеских связей было просто невозможно.
Одиночество становилось нестерпимым. Не к кому обратиться за помощью. Не к кому, исключая Лорен, но она за пятьсот миль от него, скорее всего, с этим своим конгрессменом и ... Стоп! Есть один человек. Его зовут Розетти. В течение десяти лет, всякий раз, когда ему было плохо или требовался совет, выручал Джой Розетти. Джой и Терри тоже. За месяцы знакомства с Лорен, он с ними почти не виделся, но Джой из тех, кому на это наплевать.
Взволнованный, Дэвид отыскал номер бара Джоя на Норт-сайд и позвонил. Даже если Розетти ничего не посоветует, что сомнительно, поскольку он мог дать совет в любом деле, то уж наверное поддержит, рассказав парочку новых анекдотов. В предвкушении предстоящего разговора настроение у Дэвида заметно повысилось.
Однако резкий и глухой голос в баре информировал Дэвида, что мистера Розетти нет на месте. От хорошего настроения тут же не осталось и следа.
– Это говорит доктор Шелтон. Доктор Шелтон, – проговорил Дэвид, делая упор на слове "доктор"; так он разговаривал всегда, когда нужно было заказать обед в ресторане, номер в гостинице или поскорее отделаться от телефонистки, сидящей на коммутаторе в незнакомой больнице. – Я близкий друг мистера Розетти. Не могли бы вы сказать, когда он вернется или где найти его?
Голос в трубке, даже не прикрыв ее, кому-то прокричал.
– Эй, какой-то доктор на проводе. Говорит, что друг мистера Розетти. Я могу сказать ему, где он?
Вскоре в трубке послышалось.
– Э... сэр, мистер Розетти с женой отправились в свой дом на северном побережье. Вернутся завтра поздно вечером.
Дэвид успел услышать, как тот же голос спросил:
– Что передать? – но он уже положил трубку. Не прошло и минуты, как тишина и бездействие стали невыносимыми. Только от отчаяния он решился на звонок Уолласу Хатнеру. Когда раздались долгие гудки, ему нестерпимо захотелось нажать на рычаг, но он только сильнее прижал трубку к уху. Когда Хатнер поднял трубку, ухо Дэвида сделалось белым.
– Да, доктор Шелтон, в чем дело? – отрешенно, словно их разделяли сотни световых лет, спросил хирург.
– Доктор Хатнер, я очень расстроен тем, что произошло вчера. Мне удалось сегодня кое-что установить, – промямлил Дэвид. – Не могу ли я... поговорить с вами несколько минут?
– Знаете ли, – отрезал Хатнер, – мое рабочее время давно закончилось и...
– Пожалуйста! – взмолился Дэвид. – Простите за повышенный тон, но вы должны меня выслушать. – Он замолк, потом облегченно вздохнул, не слыша со стороны Хатнера новых возражений. Собравшись с духом, уже более спокойно и тщательно подбирая слова, он сказал: – Доктор Хатнер, я знаю, что вы помогли мистеру Томасу и его адвокату получить копию карты Шарлотты. Все же вы должны поверить, что к ее убийству я совершенно не причастен. У вас и, возможно, еще кое у кого создалось впечатление, что я стою за умерщвление из сострадания, но это не так. Мне... мне нужна ваша помощь... помощь любого... чтобы убедить Питера и лейтенанта в этом. Я... – в этот миг Дэвид понял, насколько непродуманным оказался его звонок. Что он хотел конкретно сказать или спросить?.. Хатнер, по-видимому, почувствовал то же самое.
– Доктор Шелтон, – сказал он довольно сухо, – пожалуйста, поймите меня. Я никоим образом не собираюсь осуждать или оправдывать вас. Этим утром я помог Питеру, как старому, убитому горем другу. Вот и все.
Старому другу? Дэвид чуть не расхохотался. Неделю назад Питер Томас ясно дал понять, что они едва знакомы. Теперь они превратились в старых друзей. Он крепче сжал телефонную трубку и заставил себя слушать, что говорит Хатнер.
– Утром меня вызывал лейтенант, и у меня сложилось мнение, что он очень тщательно ведет расследование. Нам остается только ждать и следить за тем, по какому направлению оно пойдет. Если, как вы утверждаете, вы не причастны к смерти Шарлотты, я уверен, лейтенант сумеет доказать, что так оно и есть. А теперь, если у вас нет больше никаких вопросов...
Дэвид молча швырнул трубку.
Проснувшись на следующее утро в половине шестого, он ощутил привычную боль в скулах.
* * *
Целый час Дэвид занимал себя тем, что считал секунды между вспышками молний за окном и последующим ударом грома. Но вот совпали подряд три счета. Это означало, что электрический фронт проходит в полутора милях от их района. Если этот результат сопоставить с разочарованиями последних дней, то его математический триумф был равнозначен выигрышу олимпийской медали. Минут пятнадцать он читал глупую книгу. Пару минут поработал с гантелями. Потом снова принялся за книгу. Насколько он мог понять, там говорилось о суетливых перемещениях того, кто был лишен собственного угла. Примерно то же он испытывал в первые недели заточения в лечебницу Бриггса.
Глядя на телефон, он размышлял над тем, стоит ли еще раз звонить Лорен. Раньше он уже пытался связаться с ней, звонил ей домой и даже в вашингтонские отели, где она по обыкновению останавливалась. Она скоро там будет, успокаивал он себя. После ее отъезда они разговаривали только однажды, как раз накануне этого ужасного допроса Докерти. Лорен позвонила и сказала, что ее трудно будет застать на месте, так как она хочет узнать реакцию многих людей на смерть сенатора. На самом деле, как она призналась, помимо того, чтобы сказать "привет", она хотела узнать, не может ли Дэвид поговорить с людьми в больнице и побольше узнать о разыгравшейся трагедии. В то время он был уверен, что кое-что разузнает. Конечно, он не мог предполагать, что пройдет совсем немного времени, и он превратится в парию Бостонской больницы.
Почувствовав жажду, он пошел на кухню и выпил воды, вернулся в комнату и, чувствуя, что не напился, пошел в ванную.
Она сказала, что отправляется в Спрингфилд освещать похороны. Возможно, пробудет там день или два. Возможно, позвонит оттуда, и они встретятся в Спрингфилде. Может быть, на машине даже отправятся в Нью-Йорк или... или в Монреаль.
