Саше и раньше приходилось видеть покосившиеся или сгоревшие избы, поэтому пепелище севастопольского предместья его не удивило. Но здесь, в центре, прежде стояли каменные дома, как в Москве и Петербурге, а теперь и они стали развалинами. Это Саша видел только на старинных гравюрах, в книгах про осады городов. Дагеротипия ведь существует уже лет двадцать, но ему ни разу не приходилось видеть фотографический снимок разрушенного дома. Как давно не было в Европе больших войн…
Разрушения продолжались. Со злобным свистом промчалась ракета и угодила на соседнюю улицу. Громыхнуло, поднялся дым, но скоро растаял: гореть нечему.
Прохожие, попадавшиеся в центре Севастополя, иногда напоминали столичную публику, а иных офицеров, на севастопольской Большой Морской, можно было бы встретить и на одноимённой питерской улице. Здесь уже никто не бежал, не прятался от падающих бомб. Все равно на большинстве лиц было нестоличное выражение усталости. Да и непривычно было видеть офицеров, перешагивавших груду разбитых кирпичей, будто это лошадиный навоз или лужа после дождя.
Один армейский офицер толкнул Сашу, тот быстро сказал:
– Excusez-moi, monsieur, je n'ai pas remarqué que vous étiez si pressé (Извините, сударь, я не заметил, что вы так торопитесь – фр.).
Офицер, несмотря на такую же озабоченность, как и у прочих, застыл на несколько секунд, глядя вслед странному рабочему.
– Нервы-с у всех, – заметил Данилыч. – Штурма ждём. Неприятель уже совсем бомб не бережёт (разрыв на соседней улице подтвердил эти слова), а сдаться не предлагает. Значит, штурм скоро.
Вышли на Приморский бульвар. Саша, соскучившийся по морю не меньше, чем Джейн, приостановился, увидел Константиновский равелин и вражеские корабли, пускавшие по городу ракеты.
Пока шли, разглядел, как какой-то пароход сократил дистанцию, несколько раз пальнул из орудий, получил ответ из форта и отошёл в море. Ещё недавно Саша замер бы на месте, наблюдая такую картину, а теперь, после увиденного на бастионах, лишь несколько раз задерживался, поворачивая голову.
– Со всех сторон давят, покоя не дают, – сказал Данилыч.
* * *Основной госпиталь был на Северной стороне («И ей в последние дни достаётся», – заметил Данилыч). На другую сторону перевёз их за две копейки мальчишка на ялике. «Как хорошо в лодке, когда тебе не надо грести», – эта мысль родилась даже не в голове Саши, а в ладонях.
В самом госпитале было куда страшнее, чем на бастионе, – раненых подвозили постоянно: солдат, моряков, обычных жителей, не уберёгшихся от бомбы. Саша едва ли не на улице услышал крики. «Оперируют не всех с эфиром», – сказал Данилыч. Уже в госпитале добавились стоны и страшный запах человеческого несчастья. Нет, лучше час под огнём, чем здесь пять минут!
Если бы не Данилыч, уверенно проходивший через этот ад, Саша тут растерялся бы и заблудился. А так он спокойно шёл за своим спутником, стараясь не отставать и не гадать, будет ли жить человек без обеих ног, которого на его глазах вынесли из операционной.
Ещё Саша заметил, что госпиталь, со своими звуками, наверное, единственное место в Севастополе, где не слышен обстрел.
Чуть-чуть успокаивал вид госпитальных работников: хирургов, санитаров, медсестёр – в отличие от британского госпиталя, Саша заметил их не меньше десяти. Большинство служителей узнавали Данилыча, здоровались, улыбались, благодарили, что не притащил раненого француза или британца – слишком много работы.
Лишь один местный обитатель отреагировал на Данилыча по-другому. Они уже прошли палаты, вышли во внутренний двор, где хотя бы не стонали. Встречный – толстый коротышка в чиновничьем вицмундире – уверенно шествовал по двору, но увидел Данилыча и повёл себя, как франт на Невском, увидевший медведя, гуляющего без намордника и цепи. Чинуша не просто отошёл, он отскочил, прижался к стене, с тоской взглянул наверх – нет, не залезу – и с неменьшей тоской оглядел ветку платана – тонкая, не выдержит.
Данилыч тоже увидел чиновника. Кивнул как приятелю, потрогал нагайку, висевшую на поясе. Саше показалось, что после этого толстяк вмуровал себя в стену на несколько дюймов.
– Я из-за него два дня под караулом отсидел, а он – неделю провалялся, – заметил Данилыч. – Бинты крал. Катерина Михайловна мне сразу сказала: прощать надо до семижды семидесяти раз, но госпитальных воров предупреждать надо лишь один. Я его честно предупредил. Вот, кстати, экипаж, узнаете?
– Конечно, – улыбнулся Саша, увидев знакомый возок. В этом домике, сначала на полозьях, потом на колёсах, он провёл больше месяца. Дорожные приключения вспомнились едва ли не школьными историями. Хотя нет, ведь его чуть не признали сообщником британского шпиона.
– С апреля тут стоит, – заметил Данилыч, – нарочно нашли квартиру поближе к госпиталю, чтобы Катерина Михайловна пешком ходила. Садитесь, Александр Петрович, подождите. Кстати, когда вас приоденем нормально, тогда пошарим в повозке, может, какое ваше имущество отыщется.
Саша улыбнулся, залез в возок, сел, потом лёг, положив голову на свёрток с мундиром, и задремал. Похоже, часы, проведённые без сознания после умелого удара по голове, к полноценному сну не относились.
– Пётр Эрихович, вот контуженый. Простите, что не привела, но вам трехминутная прогулка на свежий воздух весьма полезна.
Саша улыбнулся, ещё не открыв глаза, и увидел Катерину Михайловну. Рядом стоял пожилой господин в буром докторском фартуке, с пятнами крови, в том числе и свежей.
– Ничего-с, Катерина Михайловна, благодарен за прогулку. Чем контузило вас, молодой человек?
– Пластунским кулаком, – усмехнулся Саша, – перепутали с британцем.
– Это серьёзно. Впрочем, пластуны по-разному бьют, может, и обошлось. Глаза открыли, не дёргаемся. Смотрим на пальчик-с. – Саша смотрел и видел кровь под ногтями. – Похоже, обошлось. Постараться поспать, водку не пить, беречь головушку… как получится. Это как же вы под пластунский кулак попали-то?
– История, достойная лучшего романтического поэта: бежал из плена в мундире шотландского лейтенанта, одолженном англичанкой, – улыбаясь, сказала Катерина Михайловна.
– Тогда понятно. Красиво-с. – Пётр Эрихович не торопился возвращаться в госпиталь. Он зажмурился, глубоко вдохнул жаркий июньский воздух, подставил лицо солнцу. – Эх, молодой человек, осмелюсь предположить, не вы, но ваши дети или внуки доживут до такого прогресса, когда госпитали будут располагаться в садах. А нет, так появятся машины, позволяющие нагнетать внешний воздух в палаты и вытягивать внутренние миазмы. Это сберегло бы больше жизней, чем лучшие медикаменты, хотя откуда знать, какие медикаменты изобретут. Молодой человек, у вас умные глаза. Поосторожней с вражескими мундирами и нашими кулаками, сохраните себя для России. Когда я ехал сюда, то не знал, сколько в моем Отечестве умных и совестливых людей. К сожалению, встречаюсь я с ними в госпитале, и больше половины из него не выходят.
Хирург ещё раз вдохнул свежего воздуха, про запас, и направился в здание.
– Не знаю, как насчёт воздушных насосов будущего, а насчёт лучших людей он полностью прав, – вздохнула Катерина Михайловна, и Саша заметил, насколько она утомлена. – Здравствуйте, Саша. Данилыч рассказал мне о ваших приключениях: горжусь вами и ещё больше Джейн. Рада результатам осмотра: диагнозы Петра Эриховича, как и Николая Ивановича[100], ни в проверке, ни в подтверждении не нуждаются. Кстати, Саша, вы получили свободу очень своевременно, – улыбнулась она. – Последние два дня раненых столько, что мне приходится заниматься лишь санитарной работой, но в три часа пополудни у меня аудиенция с князем Васильчиковым, едва ли не самой приятной фигурой из севастопольского начальства.
– Катерина Михайловна будет опять просить для меня дозволения бить коллежских секретарей за воровство, – сказал Данилыч.
Та махнула рукой:
– Полно шутить. Хотя мелким чинушам от него достаётся, не скрою. И вообще… Сашенька, так союзники готовы расстреливать пленных за что попало?
– Мой случай был уж очень запутанный, – ответил Саша.
– Жаль. А то я уже хотела составить список главных севастопольских воров, до которых Данилычу не дотянуться плёткой, и прислать, правда, не английскому, а французскому командованию, с пометой, что означенные лица в сношениях с тайными обществами Франции, созданными для убийства Наполеона. Но боюсь, что, если город падёт, эти мошенники убегут впереди всех, не позволив себя схватить и расстрелять. Ладно, оставим мечтания, тем более такие грешные. Мне есть о чем поговорить с Виктором Илларионовичем, спрошу и о вас. Он решит, куда вас определить, и никто другой в Севастополе не придумает лучше.
Катерина Михайловна открыла ридикюль, протянула Саше его кошелёк и часы.
– Кстати, возьмите ваши финансы. Гостеприимные британцы их не искали?
