Попытка одна, и подготовку к ней Счастливчик начал ещё на суде. Он то и дело брался за перевязанную голову, говорил невнятно, будто получил сотрясение мозга и оно проявилось лишь спустя полдня после удара. Ловил презрительно-удивлённые взгляды офицеров: неужели ты думаешь, что тебя не расстреляют из-за такой мелочи?
Счастливчик так не думал. Он входил в роль.
Когда начало смеркаться, он обратился к часовому импровизированной гарнизонной тюрьмы.
– Приятель, – сказал он прерывисто, хрипло и печально, – доложи по начальству: мне нужно переговорить с инспектором Томасом Джонсом.
– Приятель, – ответил часовой с сочувственным презрением, – может, отдохнёшь, да и мне дашь?
– Заявление важное, по шпионажу, – сказал Счастливчик. – Не доложишь – сам скажу начальству, как ты заботишься об интересах нашей армии.
Часовой пробурчал что-то насчёт того, что сам готов попроситься в расстрельный взвод, но пошёл докладывать.
* * *Из-за разговора с князем, ночного удара и палящего солнца (в плену солнца не было) Саша ничего не видел и не помнил. В себя он пришёл лишь на задворках госпиталя, куда вернулся с Катериной Михайловной. Уходя из штаба, она дала слово адъютанту, что сама проследит за отъездом «недоросля».
По дороге Катерина Михайловна что-то говорила – Саша плохо понимал что. Он замечал не столько даже её слова, сколько обрывки своих мыслей. Хорошо, что Федька ушёл на свой бастион и не узнал. Интересно, если его прямо вот сейчас ранит вражеская бомба (тогда надо отойти от Катерины Михайловны) и он попадёт в госпиталь, это будет нарушением приказа? Или нарушить нарочно: убежать, спрятаться, а если ночью неприятель ворвётся в город, оборонять какую-нибудь баррикаду. Впрочем, с его везением, получится так, что как раз или его раньше найдёт патруль, или враг вообще не войдёт в Севастополь.
Последние слова он, верно, сказал вслух, потому что Катерина Михайловна улыбнулась:
– Да, Сашенька, ради этого тебе стоило бы прятаться в севастопольских развалинах до снятия осады. К сожалению, я дала слово, что ты уедешь, а уж тебе объяснять, что это значит, не надо.
В этот момент Сашино окаменение прекратилось. Он закусил губы, но все равно по лицу поползли горячие капли.
– Катерина Михайловна… А как вы думаете… я поступил правильно? – тихо сказал он.
– Не знаю, – ответила она, – но я поступила бы так же.
Когда они дошли до госпиталя, Катерина Михайловна сказала:
– Сашенька, следует исполнить рекомендацию Петра Эриховича – поспите в нашем замечательном возке. В следующий раз вы увидите его нескоро – Данилыч собирается на Кавказ в седле.
– Так это были не шутки, вы его отпустили?
– Конечно. Как кучер здесь он мне не нужен, а как мера общественной укоризны он уже побил здесь кого только мог и выше по чину не сможет. К тому же, – серьёзно сказала Катерина Михайловна, – я буду спокойна за него именно на такой войне, где можно увидеть лицо стрелка. Когда здесь все закончится, он вернётся.
– А как же… – робко сказал Саша, готовясь к самому неприятному ответу.
– Поэтому-то я и рекомендую вам как следует выспаться. Данилыч считает, что летом на юге следует путешествовать по ночам, я полностью с ним согласна. Сейчас он как раз подыскивает вторую лошадь. И ещё одна рекомендация, – улыбнулась Катерина Михайловна, – старайтесь не попадать в плен, а если уж попадёте, будьте осторожны с обещаниями, данными турчанкам и черкешенкам.
– Постараюсь, Катерина Михайловна, – сквозь почти высохшие слезы ответил Саша.
* * *Заключённых гарнизонной тюрьмы было немного, мистеру Счастливчику, с учётом его дела, предоставили личные апартаменты, так что беседа с инспектором по шпионам оказалась конфиденциальной. Счастливчик упирал на это с самого начала. Он попросил собеседника убедиться, что их никто не подслушивает. «Иначе, – добавил он самым что ни на есть заморённым тоном, – может статься, что я и вас утащу на тот свет».
– В чем же дело? – спросил удивлённый, чуть-чуть испуганный и, конечно же, заинтересованный инспектор Джонс. В тюрьму он пришёл быстро, не в последнюю очередь потому, что делать ему было решительно нечего. Все думали лишь о предстоящем взятии Севастополя, какие тут шпионы?
– Простите, сэр, я не могу начать с откровенности. Вы в курсе моего дела? – сказал Счастливчик. По его тону ощущалось: говорить он хочет, хотя каждое слово даётся с трудом. Сам он сидел, прислонившись к стене, говоря взглядом: из уважения к вам рад бы встать, но так мне сидеть легче.
– Слышал, что вас наняли в Англии, чтобы вы прибыли сюда и убили сэра Фрэнсиса Летфорда.
Счастливчик вздохнул, как ведьма перед инквизиционным трибуналом: «Конечно же, позавчерашнее лунное затмение тоже я наколдовала».
– Скажите, инспектор Джонс, вы, как человек умный и серьёзно относящийся к жизни, вы-то как сами находите эту странную историю?
Догадка Счастливчика, сделанная при первом взгляде на инспектора по шпионам, подтвердилась. Инспектор Джонс принадлежал к людям, которых воспринимают серьёзно реже, чем они хотят.
– Очень странная история. Честно говоря, если бы не ваши признательные показания…
Счастливчик возмущённо и энергично махнул рукой, правда, тут же его лицо исказилось от боли. Похоже, ему было больно при каждом резком движении.
– Фальсификация и вынуждение к показаниям, полученным методами, которые кажутся отвергнутыми в наш цивилизованный век, – последние слова он многозначительно простонал.
– Сэр, вам нужна медицинская помощь? – обеспокоился Джонс.
– Нет, инспектор, мне уже не поможет никто, кроме могильщика. Я вёл свою игру и виноват в том, что её проиграл. Моя последняя надежда – искупить свою вину, попытавшись помочь Королеве и Стране. Впрочем, – голос мистера Счастливчика окреп, хотя по-прежнему чувствовалось, как ему трудно, – простите, но я давно убедился: даже самое лучшее владение английским языком не доказательство того, что человек англичанин. Инспектор, в какой цвет окрашены колеса почтовых карет в Англии? – выстрелил он вопросом в собеседника.
«Этот человек явно служил в полиции: он умеет допрашивать», – подумал инспектор Джонс.
– В красный.
– Можно ли успеть за час дойти от Трафальгарской площади до церкви Святого Мартина?
– Какой там час. Церковь расположена на самой площади.
– Правда ли, что англичане терпеть не могут тёмное пиво?
– Англичане как раз тёмное пиво и пьют.
– Да, – после долгого молчания произнёс Счастливчик, – похоже, вы и правда урождённый англичанин. И таких доказательств мало, но мне ничего не остаётся, как довериться вам. Слушайте…
* * *– Эх, Лександр Петрович, оно, конечно, грустно с вами-то вышло. Я так уж давно привык: не понимает начальство, если ты слово дал. Вот взять на том же Кавказе, куда мы едем. Иной раз их благородие (особливо если немец – немцы иногда народ совсем непонятливый) на меня разве кипятком не плюются, крыльями не машут. «С Хусин-хаджи виделся?» – «Да, виделся, чаёвничал». – «Чего не скрутил, не привёз злодея?» – «Ваше благородие, кому он злодей, а мне – кунак. Вот завтра возьмут ваше благородие на аркан, посадят в яму, как мне вас вытаскивать, если Хусина-хаджи скрутить? Он слово держит, проверено, а такого второго не сразу и найдёшь». Все равно не понимает начальство, – искренне вздохнул Данилыч.
– Данилыч, сколько у тебя кунаков на Кавказе? – улыбнулся Саша.
– Будет досуг, пересчитаю. Все равно не сойдётся. Я же последний раз на Кавказе четыре года назад был. Небось, много кого порубили-постреляли. Кого немирные черкесы да чечены, кого, наоборот, наши казачки.
– Данилыч, а ты поможешь мне разобраться, где враг, а где твой кунак?
– Помогу, Лександр Петрович. Мы же у черкесов, почитай, не задержимся, сразу в Грузию двинем. Там враг попроще, чем черкесы – турки, да к тому же в мундирах, не спутаешь.
– А мы скоро до Кавказа доберёмся?
– Думаю, уже через недельку горы увидим. Мы же петлять не будем, а напрямки, через Керчь и Тамань.
– Так в Керчи же англичане, а наши гарнизоны с кавказского берега сняты.
– Керчь объедем, а если что, вы англичанам зубы заговорите. Переправимся через пролив – плёвое дело, а уж там своих кунаков найду. Вот на такой случай они и нужны.
Данилыч говорил спокойно, неторопливо, и от его слов веяло такой уверенностью, будто все вражеские гарнизоны уже обойдены, проливы – переплыты, а в каждом встречном диком племени нашёлся друг-проводник. Да и погода была спокойная, вечерняя – жарко, но не палило.
Да и конь под Сашей (умением находить коней где угодно Данилыч хвастался не стесняясь) был хорош: высокий, гнедой, поджарый. Правда, его корпус портил белый шрам. По словам Данилыча, коня он приобрёл недавно у друга-казака за сравнительно малые деньги, потому как «конь леченый, жорливый и команды худо понимает». «Конечно, худо, – усмехнулся Данилыч, – сам говорил, что у англичан взял под Балаклавой в прошлом октябре».
