бессонницы мои биологические часы настолько разладились, что и насчет этого мне трудно что-либо утверждать. Я немного зябну. Поеживаюсь. Накидываю на плечи плед и решаюсь вытащить из сумки мобильник. Два сообщения от мамы. Письмо от нотариуса насчет завещания. Пропущенный звонок Анны. Проверяю, есть ли связь, — есть, и не такая уж плохая, — и решаюсь перезвонить. Больше ничьих голосов я слышать не могу, только Анны. Потому что она — его мать. Потому что у нас с ней общее горе.
Я опасаюсь, что она не возьмет трубку, для нее, наверное, уже поздно, но она отвечает после второго сигнала.
— Аманда, я ждала твоего звонка.
— Я разбирала вещи.
Я вру. Она об этом догадывается, но не обижается.
— Ты приехала еще засветло?
— Да.
— И как тебе дом?
— Я останусь здесь. Я подписала бумаги.
Она и на этот раз не высказывает никаких замечаний насчет безрассудного решения, которое я приняла всего несколько дней назад. Моя собственная мать не постеснялась бы. А она просто спрашивает:
— Тебе там хорошо?
Нет, мне не хорошо. Мне нигде не хорошо. Но здесь, может быть, не так плохо, как в других местах, и потому я говорю: «Да». А потом спрашиваю:
— Ты заходила в квартиру?
— Нет еще.
Я догадываюсь, что она так же, как я, боится туда входить, и мне это понятно. Слишком мало времени прошло.
— Мы сходим туда с Ришаром.
— Так лучше.
Долгая пауза. Я не знаю, что еще сказать, она тоже. Наконец она спрашивает:
— Хочешь, я там сделаю уборку, наведу порядок к твоему возвращению?
— Незачем.
— Ты серьезно?
— Не думаю, что я туда вернусь.
Слышу, как она сглатывает.
— Хочешь, я сдам ее? На время?
Она все еще уверена, что рано или поздно я вернусь в наш дом. А я знаю, что больше никогда не смогу там жить.
— Тогда ты не будешь терять деньги каждый месяц… Ты же теперь платишь и за жилье в Оверни.
— Да, ты права… Можно и так.
Я полагаюсь на Анну. Несмотря на горе, она способна ясно мыслить и трезво рассуждать.
— Могу заняться этим на днях.
— Хорошо.
— Ришар в среду пойдет к нотариусу. Тебе не придется никуда ехать.
— Спасибо.
Я сдерживаю то, что вот-вот готово прорваться. Они такие заботливые. Я не хочу прямо сейчас расплакаться.
— Если тебе станет тоскливо и одиноко…
— Я знаю, Анна.
— Позвони нам.
— Непременно.
— Не уходи в это с головой.
Я не знаю, что ответить. Она беспокоится и предостерегает меня. Сглотнув, отвечаю единственное, на что меня хватает:
— Я, наверное, попробую немного поспать.
— И правильно, отдыхай. Мы скоро опять созвонимся, да?
— Конечно.
Я проспала пару часов, с полуночи до двух, а потом опять сна ни в одном глазу. Мой мозг не поддается, отказывается на несколько часов отключиться и дать мне необходимый отдых. И вот так уже восемнадцать дней.
Брожу по дому. Расставляю банки с консервами в шкафчиках, это занятие не дает слишком задумываться. Замечаю в гостиной старый календарь. Никто не снял его со стены после смерти мадам Юг, даже ее дочь. Там какие-то записи. Снимаю календарь. Мне здесь не требуются напоминания о том, что время течет. Уже не надо. И потому я придвигаю стул к противоположной стене, к старым часам с нарисованным на циферблате букетом розовых цветов. Часы показывают половину третьего ночи. Хозяйка скончалась, а батарейки живы. Стрелки продолжают медленно вращаться, они чуть ли не дразнят меня, показывая, что время продолжает идти, что жизнь не прекратилась. Это неправда. Жизнь прекратилась. Я снимаю часы со стены и бросаю на пол. Я не хотела их сломать, не хотела быть грубой, но циферблат разбивается на куски, стрелки гнутся. Одна из них отлетает под шкаф, туда, откуда ее уже никто не достанет. Нет больше часов и минут. И дат. Теперь есть только скоро и попозже. Нет больше дней, и ночей тоже. Только я в этом безмолвном доме и мое горе.
Три солнца сменились с тех пор, как я внесла в дом чемодан и сумку и закрыла дверь. Я смотрю на них сквозь ставни, на эти солнца, озаряющие жизнь снаружи. Между деревянными планками есть узкие щелочки, только-только чтобы подглядывать за летом. Я ни разу не выходила за порог, даже ночью. Не чувствую потребности. Я спала, кажется, раз или два. Несколько часов. Меня не мучили кошмары — уже хорошо. Думаю, мой мозг слишком устал для того, чтобы снова показывать мне изуродованное тело Бенжамена.
