через прозрачные двери будки телефона-автомата на человека в кожаной куртке и кожаной кепочке, который кричал в трубку: «Цирк?! Это цирк?! Я привез в автофургоне удавов из Душанбе! Нахожусь на площади Мира! Объясните, как проехать… То есть как это вы не цирк?! Кто-кто-о?? Мюзик-хо-олл?!»
Я заколотил ему в дверь, он рылся по карманам, искал, наверное, монетку для цирка. Бешеным каким-то взглядом посмотрел на меня. Я поманил его рукой, чтобы он вылез из будки. Он вылез.
— Чего, — говорит, — тебе? Один, что ли, автомат в Ленинграде?
— Я объясню, где цирк, — сказал я. — Это рядом. Через три минуты будете там.
Он заулыбался.
— Это… это. В общем, едете по Садовой, туда вон, направо, и это… эт-то будет… шестой правый поворот, поняли? Туда и рельсы трамвайные пойдут, хотя и вперед тоже. Но до этого трамвайного поворота не будет.
Он дослушивал меня, мелкими шажками уже тихо спускаясь вниз.
— Спасибо, добрый человек, — сказал он. — Моя бы воля, подарил бы тебе удава. Счастливо.
Я помахал ему рукой. Только удава мне и недоставало. Метра этак на три. Кушай, удавушко, кушай!
Резко я обернулся — на три ступеньки выше меня стояла Региша.
— Здравствуй, — сказал я.
Она наклонила вниз голову, как бы медленно кивнула. Она не сделала ни шагу вниз, и в возникшей пустоте, неловкости, я достал из кармана кассету и протянул ей. Кассета была чуть влажная.
— Влажная. Мокрая, — сказал я. — Дождь идет, — присовокупил я блестящее свое открытие.
— Он уже меньше, — сказала Региша, делая два шага вниз и легко, двумя пальцами беря из моей руки кассету. Кассета нырнула в карман ее куртки; теперь эта тонкая ниточка связи между нами, мелькнуло у меня в голове, больше не существует, кончилась.
— Пойдем, — сказала Региша. — Пойдем в сторону дома.
— И все? — вырвалось у меня. Впрочем, очень тихо, она могла и не расслышать.
Дождь действительно почти прекратился — отдельные капли.
— Я хотела спросить, сказать… — Ее голос был мягким, но и каким-то звонким одновременно, но вовсе не громким. — Ты придешь сегодня, пойдешь… хм, на мой день рожденья? Сегодня. Сейчас.
Я бы остановился, если бы она не продолжала идти. Было ощущение, что у меня внутри оказался гладкий длинный и темный брус металла. Я разом как-то почувствовал все. Если разложить по полочкам, «расчленить» (мама Рита) скопом попавшие в меня ощущения, каким-то комком, этим вот бруском тяжелого металла, то получилось бы следующее: прогулка коротка, но мы не расстаемся, день рожденья — это как бы только для близких людей. Что это? Благодарность за кассету? Нет подарка, кто будет на этом дне рожденья, кто-то ведь будет? Неужели будет, будут?..
— Да. Пойду, — тихо сказал я раньше всех этих «расчленений». Ощутив все, что на меня нахлынуло, я все равно знал, что выбираю пойти на ее день рожденья, где бы это ни было и кто бы там ни оказался. Самое главное для меня было — быть вместе с ней. И она сама меня пригласила. Что же еще могло быть важнее? И все же, и все же… Почему я, скажем так: человек средней нормальной бойкости, — почему я не могу у нее спросить: кто там будет, будет ли Стив (глупо! Брат же все-таки!), будут ли остальные? И кто ей эти, Стивовы, остальные? Друзья? Или она сама по себе? Почему что-то мне мешает спросить до сих пор: одна она бывала в том мертвом доме или со всеми остальными, вместе? Входит она в их компанию или нет (хотя во дворе вместе я их никогда не видел)? Вроде бы входит — не входит, компания Стива там побывала, раз уж его имя там процарапано на стене. А ее имя? Да — ее имя! — кто процарапал? Не она же! Конечно, когда ты так мало, так ничтожно мало знаком с человеком, как я с ней, задавать такие вопросы было не очень-то удобно, все-таки это вопросы, так сказать, личные, но я чувствовал при этом, что, знай я Регишу больше, лучше, дольше, что ли, я бы тоже не мог запросто их задать. Моей подружке Нине — запросто, а ей — нет. Наверное, все упиралось в то, как я к ней, к Регише, относился, а еще больше в то, какой я ее чувствовал, какой, так сказать, у нее был характер.
Я услышал свой голос.
— А как же… подарок? Я не знал ничего.
Я спросил это без особой какой-то своей воли, неожиданно для себя. Я даже не предположил на мгновение возможности ответа: это, мол, ерунда, или что подаришь, то и ладно, или тем более, что-то про кассету, или, уж совсем маловероятное, я просто хочу тебя видеть.
— Подарок? — спросила она. — А… что бы ты хотел?.. Я об этом никогда не думаю, не думала. Даже в раннем детстве. Я всегда немного удивлялась, когда мне на день рожденья что-то дарили. Если тебе хочется что-то подарить, подари, потом… что хочешь… я не знаю…
Я кивнул. Я вспомнил вдруг, что читал где-то, во взрослых книгах и о взрослых людях, что некоторые из них не очень-то любят вообще отмечать свой день рожденья. Сейчас мелькнула мысль, что я бы не удивился, если бы узнал, что Региша тоже не любит, хотя она просто девочка, никакая еще не взрослая.
— Всегда, — услышал я ее голос, — это затевают родители. Но отец, сейчас в отпуске, а мама гостит у родственников на Волге. Это… брат захотел. Он любит праздники, веселье.
— Веселье? — тупо переспросил я.
— Да, веселье. Любит.
Один ответ я невольно получил: Стив там будет. Но это и не было, в сущности, ответом на вопрос: раз у девочки день рожденья, — значит, будет и брат, и родители — как же иначе?
— Только это будет не у нас, — сказала Региша. Потом, помолчав: — У одной девочки. У нее, говорят, отличная установка стерео. Но тяжелая, тащить… Впрочем, у нас же дома никого, может, решат все же притащить — надо проверить… Сейчас я позвоню домой.
— Там будут твои друзья… незнакомые, — вяло произнес я и не очень-то важную, да и вообще не нужную и не важную фразу.
— Это… имеет значение? Разве? — удивленно спросила она.
— Нет. Не имеет. Я так. Звони.
Региша вышла из будки внезапно, буквально через десять секунд.
— Все будет у нас дома, — сказала она, — аппаратуру приволокут. Решили, что у нас посвободнее. Пойдем не торопясь, ладно? (Я кивнул.) Они там стол делают, чего-то режут, варят, парят… Я ненавижу этим заниматься.
Мне показалось, что все-таки ее
