XIX
Малахов удивленно смотрел, как уходили Груздевы: подполковник мрачно насупясь, а Ксюша смущенно. На пороге она оглянулась и махнула ему рукой из-за отцовского плеча.
— До свидания, Борис. Заранее благодарна за Кедрина!
Малахов понял: она напомнила про субботу не потому, что мечтала о встрече с ним, а из чувства противоречия отцу.
«Ерунда какая-то, — думал Малахов, торопясь в казарму. — Не похоже все это на замполита. Вероятно, есть более серьезная причина его настроения. Подполковник не тот человек, чтобы яриться из-за пустяков».
Клуб сиял огнями. Откуда-то сверху был слышен неумелый звук трубы. Кто-то упорно пытался освоить маршевую строчку из «Прощания Славянки», срываясь постоянно на верхнем «до». Из открытой фрамуги спортзала к Малахову долетел иронический голос Виталия: «Па-азвольте, сударь! Как вы ручку держите? Димыч, оглох, что ли? Тебе, тебе говорю! Ты вальсировать сюда пришел или бороться?!»
Малахов завидовал Виталию белой завистью. Хуторчук вошел в жизнь полка, как нож в сметану. Словно прослужил здесь годы. Через два дня Виталий перешел на «ты» со всеми взводными и ротными командирами. Через неделю организовал секцию по джиу-джитсу для офицеров. Через две — убедил майора Черемшанова, а через него и полковника, отдать его роте вдрызг разбитый грузовик.
— Одолжи мне своего чудодея Степанова, — сказал Виталий, получив в свое полное распоряжение грузовую развалину. — Мы с ним покумекаем над покойничком — побегает еще на воле.
— Зачем это тебе? — спросил Малахов.
— Взаимозаменяемость отрабатывать. Чтоб все мои гаврики, а не одни водители, умели баранку куда надо вертеть. Если сильно возжелаете, сударь, могу и вас взять в долю. Мой девиз, филолог: каждый солдат роты должен овладеть всеми воинскими профессиями, кои существуют в данном нам богом и генералом подразделении. Ду ферштеен?
— Спрашиваешь! Беру половину акций.
В секцию джиу-джитсу офицеры, особенно молодые, рвались, и Виталий был вынужден ограничить прием, но Малахова уговаривал сам. И сегодня, собираясь в клуб, Виталий снова завел этот разговор:
— Борис, не увиливай. Хоть ты и пропустил несколько занятий, я тебя живо поднатаскаю. Поверь, старина, эта борьба для офицера крепкое дело. Это не просто знание серии приемов — совершенство духа и тела.
— Я понимаю, Виталий, но мне нужно идти к своим.
— Конец света! У солдат сейчас личное время. Лич-ное! Дай ты им отдохнуть от тебя, не метельши… Слушай, филолог, что-то ты мне не нравишься. Случилось что?
Малахов молчал. Говорить на эту тему ему не хотелось. После комсомольского собрания Виталий кричал на него, не стесняя себя определениями, за то, что Малахов собрание не подготовил, пустил на самотек и в результате подставился… А командир на эту роскошь не имеет права.
Малахов знал, что Виталий прав, но с детства не переносил крика и сторонился даже родных людей, если они вдруг позволяли себе опуститься до скандала.
— Я пошел, — сказал он, — желаю вернуться целым.
— Подожди, Борис, — тихо сказал Виталий и сел на кровати, скрестив по-турецки ноги в серых верблюжьих носках. — Сядь, друг, и удели мне десять минут. Есть у тебя десять минут?
— Есть.
— Благодарю вас, сэ-эр, — Виталий сделался непроницаемым и важным, точно Будда, если бывают русоволосые, синеглазые Будды в тренировочных костюмах. Малахов, не раздеваясь, сел на табурет в ногах Хуторчуковой кровати.
— Борис, ты обидчив, как подросток, — просто, без ерничества, сказал Виталий, — но я не буду касаться прошлых дел. Меня интересует, что с тобой происходит сейчас… Что тебя гонит в казарму в неурочное время? Неужто совсем худо?
Искренняя тревога в словах Виталия подкупила Малахова.
— В том-то и дело, что ни худо, ни хорошо — никак. Понимаешь, никак! Каждый сам по себе. Центр мироздания — собственный пуп, а все, что не от пупа и не для пупа, пусть хоть в тар-тарары катится!
— Нарушений больше нет?
— Явных нет. Были бы явные, я бы хоть с ними боролся, — уныло сказал Малахов.
— Накликаешь еще! — суеверно сказал Виталий. — Тогда скажи мне, отрок, чего ты конкретно хочешь? График строительства вы опережаете, боевая учеба на уровне, за тактико-строевые вас похвалили — сам слышал. Может, Бамбино тебе кровь портит?
— Да нет. Не очень.
— Тогда объясни мне на пальцах, чего тебе не хватает, ибо я изнемогаю от желания понять тебя, недоразвитый!
Малахов встал. Манера Хуторчука выражать свои мысли обижала его чаще, чем смешила.
— Почему ты все время ерничаешь?
— Чтоб уважали. Ву компренэ? Не занудствуй, Борис. Научись ценить не форму выражений, а их дружественную тебе суть. Короче, их майн либе… Ай лай вью. Продолжить?
Малахов против желания засмеялся.
— Достаточно.
Он мог долго сердиться на Виталия в его отсутствие, но когда Хуторчук был рядом, быстро забывал обиду. Тем более что Виталий обладал редчайшим качеством: умел слышать других.
— Ладно, если хочешь, объясню на пальцах. Ты растоптал меня за комсомольское собрание… Нет, я не в упрек. Ты был прав. Но и в отрицательном результате есть плюс для исследователя…
— Согласен. В институте. Здесь армия, мой друг.
— А я о чем? Понимаешь, я все время пытался понять: что за люди в моем взводе? После собрания многое стало виднее. Ты прав, они неплохо работают, осваивают воинскую профессию… Они даже уверены, что у них есть чувство долга. Но они даже не догадываются, что это им только кажется… Думаю, что пока еще у большинства представление о долге, как о жизни на Марсе… Если брать по высшему счету. Откуда оно может быть у индивидуалистов? Подожди, Хутор… Я говорю, естественно, не обо всех. Есть во взводе два-три стоящих парня, но мне этого мало. Как ты сам знаешь, два игрока — это еще не команда.
Малахов взял с подоконника пачку «Беломорканала», забытую кем-то из гостей, закурил, закашлялся и с досадой ткнул папиросу в пластмассовый стаканчик. Хуторчук молча смотрел на него.
— Ты знаешь, Виталий, я не хотел идти в армию. Жил, учился, играл в баскет, бегал на капустники в Театральный, готовился к научной деятельности. Не потому, что имел к ней особое желание… Так принято в кругу наших друзей, знакомых… Никто из них иначе и не представлял мое будущее. Армия была вне поля зрения. Скорее история, как стихи о гражданской войне или фильмы об Отечественной… И вот я здесь. Причем сразу. Как провал в иное время… Понимаешь, мы все не задумываясь повторяем на каждом собрании: наша страна, в нашей стране, как о некоей географической данности. Здесь, в армии, я вдруг понял… я, конечно, знал это и раньше, но умом, а вот так, всем нутром, впервые. Наша страна — это не географическая данность…
