мне не надо. Лучше хлеба с маслом. Хлеб-то есть у вас? Или отец весь на рыбалку утащил?
Взглянув на моё отупевшее от растерянности лицо, дядя Лёва расхохотался:
– А то я отца твоего не знаю! Он же за рыбалку душу отдаст! Помню, в детстве мы на речку бегали, раков ловили. Хорошие такие раки…
Дальше шёл подробный рассказ о том, как надо ловить раков. И как их правильно варить – с лавровым листом и укропом. И что живут они только в чистой воде. А где ж её теперь взять, чистую воду.
– Экология, понимаешь ли, плохая, – сетовал дядя Лёва, прихлёбывая из кружки чай. – Испортили совсем природу. Ты торт-то ешь, ешь! Нравится? Вкусный? Я знаешь где обычно торты покупаю? В той кондитерской на углу, где особняк раньше был архитектора Жилярди…
Я молча жевала торт. Ничего не говорила. Вообще-то, в собеседнике дядя Лёва и не нуждался. Ему необходимы были только слушатели. Я и слушала. А куда мне было деваться?
Дядя Лёва тоже жевал торт и рассказывал с набитым ртом, не переставая. Как откопали мамонтёнка Диму. Чем жёлтые карлики отличаются от красных гигантов. Про прибавочную стоимость. Какие-то кимберлитовые трубки.
Большую часть того, о чём он говорил, я не понимала. А то, что понимала, забывала сразу же. Я не могла поместить в себе столько информации: высоту водопада Виктория, и какое млекопитающее крупнее всех на земле, и как выучить число Пи, и где у кузнечиков уши, и чем лучше травить тараканов.
Тараканов у нас, слава богу, не было. Но всё равно мне было очень интересно.
– Ну за папино здоровье! – сказал дядя Лёва и чокнулся со мной пол-литровой кружкой с чаем.
– За папино здоровье! – поддержала я и стукнула своей чашкой его кружку в ответ.
– Чтоб он никогда не болел!
– Чтоб не болел!
– И чтоб тебя с мамой любил больше всех на свете!
Я была с дядей Лёвой вполне солидарна.
– Кстати, – встрепенулся вдруг дядя Лёва. – А виновник-то где? Этого нашего с тобой торжества?
Похоже, он только что заметил папино отсутствие.
– М-м-м, – замялась я, было как-то неудобно признаваться дяде Лёве в папином позорном бегстве. – Он это… того… ну…
– Скоро будет? – пришёл мне на помощь дядя Лёва. – Ну ничего, мы подождём. Наливай давай…
Дядя Лёва с некоторым сожалением покосился на свой звеняще-булькающий пакет.
– …чай давай наливай, говорю.
На пару с дядей Лёвой мы выпили литров пять. Целый, наверное, самовар. Он подкладывал в тарелки торт. Я вытаскивала из холодильника колбасу и сыр, сыпала заварку, ставила на плиту чайник.
– Хорошо сидим! – радовался раскрасневшийся от кипятка и разговоров дядя Лёва.
– Хорошо! – соглашалась я.
– Ещё торта?
– Угу!
– А мне вот сырку с колбаской…
За окном начал опускаться прозрачный летний вечер. Свежий ветерок дунул в форточку и нетерпеливо всколыхнул занавеску.
– …а ещё, – говорил дядя Лёва, – у них в Бангкоке есть храм. Называется храм Изумрудного Будды. Так вот, их тайский король этого самого Будду переодевает. Собственноручно. Три раза в году.
Почему именно три, а не четыре или, к примеру, пятьдесят? И неужели этот Будда правда сделан из настоящего изумруда? И какого он роста? И вообще интересно, как живётся людям в тех странах, где правит настоящий король? Я не успела обо всём этом спросить. Дядя Лёва уже рассказывал о том, что первой женщиной, покорившей Джомолунгму, была японка. И звали эту японку…
– У-а-а-ах-х-х…
Я не смогла сдержаться. Терпела, терпела, стискивала челюсти, пытаясь проглотить рвущийся наружу зевок. Не то чтобы мне было неинтересно… просто обычно я ложусь спать ровно в девять.
– У-а-а-ах-х-х…
– Засиделся я, – смутился дядя Лёва. – Не дождусь его, наверное.
Он засобирался, подхватил свой бесцельно булькающий пакет. Пожал мне, как взрослой, руку.
– Ну за папино здоровье!
Напоследок дядя Лёва чокнулся со мной чаем. Отхлебнул здоровенный глоток.
– На дорожку, – объяснил мне дядя Лёва. – Передай папе, что дочка у него – умница и прекрасный собеседник!
Я хотела сказать, что дядя Лёва тоже собеседник вполне себе ничего. И что вообще это был лучший день рождения в мире. И ещё… но дядя Лёва не дал мне и рта раскрыть.
– Пусть не болеет, – сказал он. – И сама не болей. Да! Чуть самое главное не забыл…
Дядя Лёва в сердцах хлопнул себя по лбу, как бы в наказание за свою забывчивость.
– За уши его подёргай, обормота.
…Обормот вернулся поздно.
Я все чашки перемыла, крошки от торта смахнула со стола. Собралась уже идти в кровать.
– Принимай улов, хозяйка!
От папы пахло тиной, электричкой, рыбьей чешуёй.
– Приходил, что ли?
Папа стянул с себя штормовку, распаковал рюкзак, швырнул на плиту сковородку.
– Рассказывал, небось, как я на уроке химии взрыв устроил?
Я кивнула.
– А сам-то! Знаешь, как он сорвал урок физкультуры? Вскочил на козла. И застрял. Ни туда ни сюда. Неуклюжий он был в детстве, Лёвка. Это уж потом он вытянулся, возмужал. Вот ведь, дипломатом стал, весь мир объездил. Знает столько… ужас!
Мы сидели, ели колбасу, папину жареную рыбу и остатки дяди-Лёвиного торта.
– Он сказал, чтобы ты не болел.
– Не буду, – кивнул папа.
– И за уши тебя подёргать.
– Это лишнее.
– А давай мы его в следующий раз пригласим.
– Кого?
– Ну дядю Лёву. Он про Диму знает.
– Диму???
– Ну про мамонтёнка. И ещё про эти… тим… тумберлитовые трубки.
– А-а-а! – махнул рукой папа. – Чего его приглашать-то? Он и так придёт.
Мне стало завидно.
– Везёт тебе, – сказала я. – У тебя есть друг, который и так приходит. Даже когда ты его не ждёшь.
– Везёт… – задумчиво ответил папа.
И пошёл звонить дяде Лёве. Надо же всё-таки извиниться перед человеком. Перед настоящим другом детства.
Папа и всё прогрессивное человечество
Мой папа так давно живёт на свете, что видел (во всяком случае, он так утверждает) самого товарища Сталина.
– А Ленина ты случайно не видел? А Ивана Грозного? А царя Гороха с царевной Будур?
– Я тебе серьёзно, – обижается папа. – Говорю, видел, значит, видел.
– Вот прямо как меня? Живого? Своими глазами?
– Вот этими вот! Собственными! – Папа тычет пальцем себя в глаз и потом бесконечно долго моргает, вытирает платком слёзы. – Он на трибуне стоял.
– Выступал?
– Не. Просто стоял.
– Зачем?
– Ну… не знаю. Так положено было. Все вожди мирового пролетариата должны были стоять на трибуне.
– На какой ещё трибуне?
– Что значит «какой»? На трибуне Мавзолея, конечно.
– Всё время?!!
Бедные вожди мирового пролетариата! Ни поесть им, ни
