же людям, такое наказание!
– В общем, ты поступил как герой, – сияя от гордости за папу, говорю я. – И пострадал за свои убеждения!
– За какие такие убеждения? – совершенно искренне изумляется он.
– Политические! – уверенно объясняю я. – Ты же сразу его раскусил! Его проклятый культ личности! Ещё когда он тебя со своей трибуны замечать не захотел.
– Бог с тобой! – машет на меня руками папа. – Никого я не раскусывал! Просто смешливый был очень… а так… много мы тогда понимали…
Папа и Фердинанд
Целый день я просидела в своей комнате на письменном столе, зажмурив глаза и задрав к потолку ноги. Я сидела и визжала:
– А-а-а!!! И-и-и!!! У-у-у!!!
Когда от собственного визга у меня закладывало уши и начинала кружиться голова, я переходила на нормальную человеческую речь.
– Фу-у-у! – говорила я. – Уйди прочь, га-а-адость!
Гадость меня не слушала и уходить никуда не собиралась. Похоже, она окончательно решила распрощаться с жизнью на пороге моей комнаты. Я старалась не смотреть в ту сторону. Но не смотреть получалось плохо. И самым краешком глаза я всё-таки видела, как её заносит из стороны в сторону. Как она залихватски шатается, будто пьяный боцман. Заваливается на один бок. Потом – на другой. И при этом отвратительно тонко пищит: пи-и-и.
Тогда я снова переходила на отчаянный, душераздирающий визг:
– У-у-у!!! И-и-и!!! А-а-а!!!
В конце концов, она испустила дух. Издохла, отрезав мне все пути к эвакуации.
До вечера я икала от ужаса и боялась спустить со стола ноги. Не ела. Не пила. Про уроки нечего и говорить…
– И откуда она только взялась? – удивился вернувшийся с работы папа.
Он бесстрашно рассматривал тонкие усы, серую шкурку, пуговку носа, высоко подняв её за длинный лысый хвост.
– Фу-у-у… – ныла я. – Убери её! Выброси! Фу-у-у…
– Нет, но откуда? – не унимался папа. – В городской квартире! На четвёртом этаже! Мышь!
– У нас на седьмом их пруд пруди, – объясняла потом соседка Круглова. – Шастают по стоякам. Уж я их травила-травила… травила-травила… Это ж, наверное, моя к вам и забрела…
– Вы уж как-то того… – попросил Круглову папа. – Следите там за своими мышами!
– А может, вам тоже… – предложила папе Круглова. – В смысле отравы?
– Обойдёмся! – отрезала мама, она вообще эту Круглову недолюбливала. – Других травите своей отравой…
– Я знаю, что нам поможет! – Папа просиял от внезапной догадки и поднял кверху указательный палец. – Нам поможет мышеловка!
– Хорошо, – согласилась мама. – Будет вам отличная мышеловка. Самая последняя модель.
В этот раз мама проявила невиданную доселе оперативность. И уже на следующий день мышеловка стояла на половике в нашем коридоре.
– Чт-т-то эт-т-то? – остолбенел, увидев её, папа.
Мышеловка смешно покачивалась на кривых, нетвёрдых ногах, задрав к потолку тощий полосатый хвост, и беззвучно зевала.
– Кт-т-то эт-т-то?!
Мышеловка злобно взглянула прямо в папино растерянное лицо и рявкнула «мяу-у-у», требуя мяса, сметаны и молока.
– Сейчас, моя кошенька, сейчас-сейчас, – ласково запричитала мама и побежала на кухню за блюдцем.
– Кошенька?!! – ужаснулся папа.
– Точнее говоря, кот. У Шурки на работе Мурка недавно окотилась. Ну и вот…
– Мурка, Шурка! – схватился за голову папа. – Но зачем?! Зачем он нам сдался?! Кот?!!
Кошек и котов мой папа недолюбливает с детства. Ну не то чтобы недолюбливает, а… просто терпеть не может. Не знаю почему. Может, была в его жизни какая-то история… или предчувствие… или что-то ещё.
И вообще он обожает собак. Причём обязательно больших: волкодавов, догов, сенбернаров. Кошки для папы как-то глупы и мелковаты. Не его, как говорится, полёта.
– Зато он будет защищать нас от мышей, – заступилась за нового жильца мама. – И вообще надо дать ему имя.
– Имя ему дать… – угрюмо проворчал папа. – Зачем ему имя? Что он с ним будет делать?
Кот посмотрел на папу исподлобья: пристально и недобро. Будто понимал чего. Неприязнь их, возникшая с первого взгляда, была взаимна и росла с каждой минутой.
– О! – заметил папа. – Смотрит-то! Прям как король. Император. Какой-нибудь Фердинанд!
– Ну Фердинанд так Фердинанд, – согласилась мама и подлила коту молока в опустевшее блюдце.
Кот снисходительно принял свой титул и сразу почувствовал себя главным в нашем малогабаритном двухкомнатном королевстве.
– Мяу! – важно командовал он, развалившись, как на троне, на своей мягкой, удобно устроенной мамой подстилке.
Мама тут же бросалась к холодильнику за молоком и подобострастно склонялась перед ним с блюдцем в руках.
– Мя-я-яу! – недовольно кривился Фердинанд.
– Ах! Тебе, наверное, сметанки?
– Мя-я-яу-у-у!!! – гневался властелин и выпускал когти, требуя сырой рыбы или, на худой конец, миски щей с хорошим оковалком мяса.
– Ешь, мой Фердинандик, – откликалась мама.
И подкладывала, и подливала, и покупала для него в мясной лавке свежих сосисок.
– Что-то я не понял! – возмущался папа, наблюдая это безобразие. – А когда же он мышей ловить начнёт?!
– Это вообще необязательно!
– Ка-а-ак?! – задохнулся папа. – Ты же говорила… зачем он тогда нужен?!
– Для запаха.
– Что-о-о?!!
– Говорят, мышей отпугивают не столько сами кошки, сколько их запах, – с видом эксперта объяснила мама.
Не знаю, как насчёт мышей, а мы от его запаха все чуть не перемёрли. И запах этот был… как бы это помягче сказать… ну как в полгода не мытом общественном туалете. В общем, запах был ужасен.
– Что тут такого? – защищала кота мама, украдкой прикрывая надушенным платком нос. – Он просто метит территорию.
– Территорию? – вышел из себя папа. – Мою территорию?
– Не твою, а нашу.
– Да какое он имеет право? Кто он вообще такой?
– Мяу-у-у!!! – напомнил о себе Фердинанд, как бы заявляя свои права если не на мировое, то на наше сугубо местное господство.
– Ну это мы ещё посмотрим… – зловеще пробормотал папа и велел мне срочно приучить его к горшку.
Я честно пыталась. Часами просиживала на полу в коридоре, наблюдая и выслеживая Фердинанда. Ловила момент, когда он, важно помахивая хвостом и царапая паркет лапами, пристраивался где-нибудь в углу. Хватала его за бока, тащила в туалет, усаживала в лоток, крепко придавливая ладонью сверху.
– М-м-мя-я-яу! – огрызался кот и выпрыгивал из лотка, разодрав мою любимую кофту и расцарапав мне все руки.
Я гонялась за ним по квартире. Он уворачивался, забивался под кресла и диваны. И метил… метил… метил… углы, ковры, подоконники.
– Вандал! – вопил на Фердинанда папа.
– Мя-я-яу! – кричал на папу Фердинанд.
Вскоре он научился прыгать, как цирковая обезьяна. С разбегу повисал на шторах. Перелетал на книжную полку, шкаф, холодильник. И везде оставлял после себя нестерпимо едкий, отвратительный запах.
– Уж лучше бы мыши… – хватался за голову папа и убегал
