он у других отнимает удачу. А вы уже дважды спаслись от верной гибели! Если Бог даст добраться до Кадиса, идите-ка вы отсюда подобру-поздорову, ищите себе другое судно. Мы для вас ничего не можем сделать.
Так мы с Франческо оказались в Кадисе. Конечно, были счастливы наконец-то ощутить под ногами твёрдую землю, поглядеть на деревья и цветы, вспомнить вкус нормальной пищи, но не теряли осторожности, чтобы опять не нарваться на англичан. Сами понимаете, что стало бы, если бы нас нашли.
Мы остановились в заведении «Марикилья» – судя по развязным девицам у входа, публика здесь собиралась не самая законопослушная, как раз для нас. И в тот первый вечер на земле после долгого плавания, в первый вечер на свободе после долгих лет неволи мы сидели в прокуренном зале за тёмным выщербленным столом, пили терпкое, густое, кисловатое красное вино и слушали местные разговоры. В плавании на «Валенсии» в 1691 году, после нападения пиратов на «Святой Христофор», мы немного научились понимать по-испански. Правда, за время службы у англичан почти всё позабыли. Но это было не важно – нас теперь радовала речь на любом языке, кроме английского, а от свободы голова кружилась куда сильнее, чем от вина.
Откуда-то появился музыкант в драной рубахе и заиграл на разбитой гитаре. Смуглая танцовщица с грубоватым лицом начала танцевать. Танцевала она отменно, играла длинными чёрными волосами, а оборки на её юбке извивались и кружились, не останавливаясь ни на секунду, как пламя в очаге. У Франческо загорелись глаза, он глотнул ещё вина.
Франческо, ещё когда мы сюда пришли, положил глаз на здешнюю служанку – кругленькую, невысокую, с родинкой на щеке. А сейчас он углядел, что эта служанка ненадолго освободилась и остановилась у стены с подносом в руках. Ясное дело, Франческо тут же поднял якорь и взял курс прямо на неё. Не знаю, о чём они там говорили, но через несколько минут оба ускользнули куда-то в проход под лестницу, только их и видели.
Ко мне тоже пристала какая-то жилистая красотка, но я сразу отправил её восвояси. Не потому, что мне не хотелось женской ласки, – врать не стану, ещё как хотелось. Просто с некоторых пор я заметил, что на меня внимательно глядит смуглый, худой пожилой испанец, сидевший в середине зала. Мне стало не по себе, я решил уйти из этой таверны от греха подальше, побродить пока по улицам – Франческо-то ещё нескоро вернётся. У англичан ведь в каждом порту были специальные люди, которым платили за то, чтоб они находили беглых матросов и докладывали о них куда следует.
Но не успел я встать, как этот старик подошёл ко мне и поздоровался по-английски. Мне на ум не пришло ничего, кроме слов, которые так любил Руджеро и которые в английском флоте были строго запрещены. Я их, понятное дело, произносить не стал – что толку теперь? Просто хмуро поздоровался и проворчал:
– Оказывается, в «Марикилье» говорят не только по-испански.
Испанец сел на место Франческо, неторопливо раскурил трубку и спросил:
– Ты-то говоришь по-испански?
– Плохо.
– Не бойся, парень, я не английская ищейка, – продолжил он по-английски. – Если вы с приятелем сбежали от англичан, поменяйте вещевые мешки, а то на вас написано, что вы с британского военного судна… Я видел, как вы шли сюда, я живу в доме напротив. – Он кивнул за дверь таверны.
Он говорил по-английски правильно, но с заметным испанским акцентом. Я успокоился.
– Хосе Гомес, старый моряк. А вы итальянцы?
Я представился и коротко рассказал о нас с Франческо. Решил не врать – этот Хосе Гомес, судя по всему, был человек проницательный, да и я уже устал бояться.
– Я не люблю англичан, – произнёс он, попыхивая трубкой. – Я четыре года провёл в английской тюрьме. Попал в плен. Там и выучил их язык.
Он замолчал, неторопливо затянулся и выпустил облачко дыма.
– Мы хотим наняться на какой-нибудь корабль. Может, вы знаете, куда лучше… – начал я и вдруг вспомнил про капитана Эдмундо Эскаланте. Во мне опять ожила эта глупая, необъяснимая надежда служить на его корабле. Я разозлился, в который раз повторил себе, что это полная ерунда, которую давно пора выкинуть из головы, не то она нас погубит, – но всё равно не смог удержаться и спросил у Хосе:
– Вы что-нибудь слышали про капитана Эдмундо Эскаланте?
Испанец не удивился.
– Да. Он был бесстрашным капитаном. Жаль только, что давно взял курс по тридцать третьему румбу…
Я не сразу сообразил, что здесь что-то не так. Хосе затянулся и выпустил ещё одно облачко дыма, и только тогда я спросил:
– Погодите, у компаса же нет тридцать третьего румба! Их всего тридцать два! А тридцать третий… как это? То есть это куда?
– Или туда, – Хосе показал пальцем вверх, – или туда, – опустил его вниз. – Кто ж его знает куда.
– Так капитан Эскаланте что, умер?
Мне стало не по себе от таких вестей, и я помрачнел. Даже захотелось не просто выпить, а напиться. Я только сейчас понял, что разговоры с Роберто про капитана Эскаланте и его удивительный корабль все эти годы не шли у меня из головы. Пусть это глупо – но всё-таки я в душе надеялся на чудо, а теперь, выходит, надежды больше нет, пора поворачивать на другой галс… Но старый испанец меня удивил – на мой вопрос он поднял плечи и развёл в стороны свои большие худые руки:
– Так-то по всему выходит, что умер. Хотя лично я ручаться не берусь! Не знаю!
– Почему не знаете? Как это? – спросил я, чувствуя себя полным дураком. Может, у них тут в Кадисе и принято говорить загадками – но живой человек или мёртвый, всё-таки разница большая, сложно перепутать!
– Кто всё знает про капитана Эскаланте, тот в тавернах не сидит, – заметил испанец. – Знаешь, как называется его корабль?
– «Морской ангел».
– Верно. Отличный корабль, красавец. Один стоил двух с таким же вооружением! Он был капером. Если вмешивался в бой, победа оказывалась на его стороне… Только раз ему не повезло. Только один раз! «Морской ангел» попал в ужасный шторм, и его изрядно потрепало – он потерял фок-мачту и получил пробоину в носовой части корпуса. Повернул в ближайший порт на ремонт. А тут – французы. Французы тогда воевали с испанцами… Представились каперами, но это были самые настоящие пираты, ненасытные акулы… Нас, испанцев, ненавидели… Ими командовал Натан Массо, может, слыхал про него – тот грязный проходимец из Марселя, который струсил перед налётом на Маракайбо?
